Неточные совпадения
Глубина бытия в себе, глубина жизни совсем не «добрая» и не «злая», не «нравственная» и не «безнравственная», она лишь символизуется так, лишь обозначается
по категориям этого
мира.
Бог разделяет судьбу своего творения, Он жертвует собой для
мира и для человека, для любимого,
по которому тоскует.
Мир вторичен
по сравнению с Бытием, космология вторична
по сравнению с онтологией.
Рождение в
мире всегда есть распадение и движение
по линии дурной бесконечности, в Боге же оно не означает распадения.
Что Бог находится «
по ту сторону добра и зла», это самоочевидно, ибо
по сю сторону добра и зла находится наш падший
мир, а никак не Бог.
Нравственная жизнь личности должна быть понята
по образу Божественной Троичности, опрокинутой в
мире и отраженной в
мире.
Гегель по-своему открывал ту истину, что, для того чтобы в
мире возможно было новое становление, динамика, необходимо небытие, ничто.
Человек может быть в сравнительной гармонии с окружающим
миром не потому, что он менее греховен и лучше, а потому, что в нем менее пробудилась духовная жизнь и он менее тоскует
по иной жизни, что он слишком закрыт в известном кругу и подавлен окружающим
миром до совершенного довольства им.
Люди дисгармонического темперамента нередко бывают людьми более внутренними и углубленными, и их меланхолический темперамент свидетельствует о их тоске
по иной жизни, иным
мирам.
Этика закона, сама
по себе взятая, интересуется добром и справедливостью, но не интересуется жизнью, человеком,
миром.
Но закон по-прежнему обличает грех и должен быть исполнен
миром, пребывающим в грехе.
Поэтому христианский
мир живет двойственной, дуалистической жизнью, он живет и
по закону, и
по благодати.
Бог, очевидно, действовал и в античном языческом
мире, но по-иному, через природу, а не через историю, как в еврейском народе.
Но христианскому человечеству было непосильно провести ее в жизнь, ибо это значило бы стать «
по ту сторону добра и зла», которыми живет
мир.
Мораль Царства Божьего оказывается непохожей на мораль
мира падшего, находящегося
по сю сторону добра и зла.
Мораль евангельская находится
по ту сторону привычного для
мира различения между добром и злом, согласно которому первые — первые, последние — последние.
Именно христианство призывает идти
по линии наибольшего сопротивления
миру и требует героических усилий.
Человек наряду с законническим, нормативным моральным
миром, который закончен и к которому ничего нельзя прибавить, создает себе, воображает
мир высший, свободный, прекрасный, лежащий
по ту сторону обыденного добра и зла.
Совесть есть воспоминание о том, что такое человек, к какому
миру он принадлежит
по своей идее, Кем он сотворен, как он сотворен и для чего сотворен.
То, что можно было бы назвать соборной церковной совестью, в которой восприятие правды и суждение о неправде совершается какой-либо коллективной, а не индивидуальной совестью, совсем не означает, что человеческая совесть, прежде чем предстоять в чистоте перед Богом, сочетается с совестью других людей и
мира, но означает духовно-имманентное несение в своей совести общей судьбы со своими братьями
по духу.
Фанатик есть человек, неспособный вместить больше одной мысли, видящий все
по прямой линии и не поворачивающий головы, чтобы увидеть всю сложность и многообразие Божьего
мира.
Забота, из которой Гейдеггер пытается вывести временное существование в падшем
по своей сущности
мире, есть слабая первичная форма страха.
Пошлость есть окончательное водворение на низинной плоскости, когда нет уже не только тоски
по горнему
миру и священного ужаса перед трансцендентным, но нет уже и страха.
И вот этот фантастический
мир, живущий
по своему закону и не желающий знать закона Божьего, есть создание человеческой похоти, эгоцентрических страстей, в которых человек теряет свою свободу и образ Божий.
Похоть сладострастия не есть, в сущности, страсть и не знает сладости, это
мир, в котором первичная, онтологическая
по своему значению страсть охлаждена и заменена страстями-фантазмами, не знающими утоления и ввергающими человека в дурную бесконечность злого алкания.
Религиозная вера
по смыслу своему обращает греховного человека, растерзанного
миром, к раскрытию реальности и освобождает от фантазмов, порожденных страхами
мира.
Человек, одержимый страхом смерти, целиком находится
по сю сторону жизни, в этом
мире, и не способен уже испытывать трансцендентного ужаса перед тайной смерти, он слишком поглощен своим организмом, слишком привязан к земной жизни и дрожит за нее.
Все учение Платона об Эросе носит характер отвлечённый — отвлечения через восхождение
по ступеням от
мира чувственного, где даны живые существа, к
миру идейному, где возможна лишь любовь к идее, к истине, к красоте, к высшему благу.
Государство принадлежит греховному
миру, и оно ни в чем не походит на Царство Божье, где все по-иному.
Чистое и абсолютное добро может быть явлено лишь в том
мире, который будет
по ту сторону добра и зла.
Греховность человеческой природы не допускает только возможности совершенного и абсолютного
по своему значению социального строя, т. е. наступления Царства Божьего на этой земле и в этом времени, до преображения
мира.
По орфическому мифу, душа нисходит в греховный материальный
мир, и она должна от него освободиться, вернуться на свою духовную родину.
И потому мы должны парадоксально мыслить конец
мира и во времени,
по сю сторону, и в вечности уже,
по ту сторону.
Эта идея ада есть, конечно, насквозь человеческая, а не Божья идея, и она представляет себе конечное завершение мировой жизни не «
по ту сторону добра и зла» нашего греховного
мира, а
по сю сторону.
В переживании этого парадокса мы остаемся
по сю сторону и не прорываемся в потусторонний
мир.
Неточные совпадения
Но я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
И там же надписью печальной // Отца и матери, в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, //
По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки в добрый час // Из
мира вытеснят и нас!
Когда благому просвещенью // Отдвинем более границ, // Со временем (
по расчисленью // Философических таблиц, // Лет чрез пятьсот) дороги, верно, // У нас изменятся безмерно: // Шоссе Россию здесь и тут, // Соединив, пересекут. // Мосты чугунные чрез воды // Шагнут широкою дугой, // Раздвинем горы, под водой // Пророем дерзостные своды, // И заведет крещеный
мир // На каждой станции трактир.
И этак проводил время, один-одинешенек в целом <
мире>, [В угловых скобках даются отсутствующие в рукописи, но необходимые
по смыслу слова.] молодой тридцатидвухлетний человек, сидень сиднем, в халате, без галстука.
Уж было немало таких примеров: просто в
мире, да и
по истории тоже».