Неточные совпадения
И все дело тут
в том, что критика познания, рефлексия разума над самим собой есть жизненный опыт, а
не отвлеченная теория, за которую она себя выдает.
Когда я говорю, что первичным является бытие,
то я говорю
не о
том бытии, которое уже рационализовано и выработано категориями разума, как
то мы видим
в старой онтологии, а о первожизни, предшествующей всякой рационализации, о бытии еще темном, хотя темность эта
не означает ничего злого.
Если познание противостоит бытию как объекту,
то познание
не имеет никакой внутренней связи с бытием, оно
не входит
в историю бытия.
Если философ верит
в религиозное откровение,
то он
не может
в своем познании
не питаться им.
Если философ-христианин и верит
в Христа,
то он совсем
не должен согласовать свою философию с теологией православной, католической или протестантской, но он может приобрести ум Христов, и это сделает его философию иной, чем философия человека, ума Христова
не имеющего.
Но это
не значит, что философия автономна
в том смысле, что она есть замкнутая, самодовлеющая, питающаяся из себя самой сфера.
Значительна только
та философия,
в основании которой лежит духовный и нравственный опыт и которая
не есть игра ума.
История философии будет философским, а
не только научным познанием
в том лишь случае, если мир философских идей будет для познающего его собственным внутренним миром, если он будет его познавать из человека и
в человеке.
Если «Платон», или «первохристианство», или «германская мистика» делаются для меня объектом познания,
то я
не могу их понять и
не могу открыть
в них смысла.
Мне, как живому конкретному существу, как человеку, поставившему себе дерзновенную задачу познавать, нисколько
не легче от
того, что существует трансцендентальное сознание, что
в нем есть a priori, что скептицизм и релятивизм
в этой внечеловеческой сфере побеждены извечно.
Парадоксальность проблематики тут
в том, что «добро» подвергается сомнению, т. е. подвергается сомнению, есть ли «добро» добро,
не есть ли оно зло.
Это гениально выражено Гоголем
в словах, поставленных
в эпиграф: «Грусть от
того, что
не видишь добра
в добре».
И
в нашем падшем мире принимает формы различения
то, что
в бытии
не есть различение.
«Трагическое»
не есть ни «добро», ни «зло»
в том смысле, как их обычно утверждает этика.
Чисто нравственный феномен
не зависит от общества или зависит от него лишь
в той мере,
в какой само общество есть нравственный феномен.
Духовная же жизнь совсем
не противоположна жизни душевной и телесной и совсем
не отрицает ее, а означает вступление их
в иной план бытия, приобретение ими высшей качественности, движение к высотам, к
тому, что есть сверх-жизнь, сверх-природа, сверх-бытие, сверх-Божество.
Свобода
не детерминирована Богом-Творцом, она
в том ничто, из которого Бог сотворил мир.
То, что называют «тварным ничто», и есть как раз
то, что
в твари
не сотворено, ее свобода.
Парадоксальность, трагичность, сложность нравственной жизни заключается
в том, что плохи бывают
не только зло и злые, плохи бывают и добро и добрые.
Если бы даже
не было грехопадения,
то все равно было бы воплощение Сына, раскрытие Бога
в жертве любви, т. е. новый космогонический и антропогонический момент.
Парадокс
в том, что свобода человека, без которой нет творчества и нет нравственной жизни,
не от Бога и
не от тварной природы.
Парадокс христианского сознания
в том, что Христос
не мог бы явиться
в райской жизни.
«По
ту сторону добра и зла», т. е.
в райской жизни,
не должно быть нашего «добра», но
не должно быть и нашего «зла».
И потому человек так стремится забыться, потерять сознание
в экстазе, опьянении, если
не высшего,
то низшего порядка.
Не может быть блаженства
в «добре», блаженство может быть лишь «по
ту сторону добра и зла».
Если дьявол целиком подчинен Богу и является орудием Божьего Промысла, если Бог пользуется дьяволом
в своих благих целях,
то,
в сущности, зла
не существует.
Парадокс зла заключается
в том, что или зло находится
в руке Божьей и зависит от Бога, и тогда оно нужно для целей добра, или зло
не зависит от Бога и Бог бессилен перед злом, и тогда добро
не есть окончательная онтологическая сила.
И никак человек
не может прорваться
в рай, по
ту сторону мучительного различения добра и зла и страдания, с этим связанного.
Этическая трагедия прежде всего заключается,
в том, что «добро»
не может победить «зла».
Абсолютная оригинальность христианства прежде всего заключается
в том, что для него солнце одинаково восходит над добрыми и злыми, что первые будут последними, а последние первыми, что закон добра
не считается спасительным, т. е. добро становится проблематическим.
Человек свободен
в отношении к добру и к ценности
не только
в том смысле, что он может их реализовать или
не реализовать.
И
в отношении к Богу человек свободен
не только
в том смысле, что он может обратиться к Богу или отвратиться от Бога, исполнять или
не исполнять волю Божью.
Самый факт существования человека есть разрыв
в природном мире и свидетельствует о
том, что природа
не может быть самодостаточной и покоится на бытии сверхприродном.
Загадочность и противоречивость человека определяются
не только
тем, что он есть существо, упавшее с высоты, существо земное, сохранившее
в себе воспоминание о небе и отблеск небесного света, но еще глубже
тем, что он изначально есть дитя Божье и дитя ничто, меонической свободы.
Человек
не есть только порождение природного мира и природных процессов, и вместе с
тем он живет
в природном мире и участвует
в природных процессах.
В человеке есть принцип свободы, изначальной, ничем и никем
не детерминированной свободы, уходящей
в бездну небытия, меона, свободы потенциальной, и есть принцип, определенный
тем, что он есть образ и подобие Божье, Божья идея, Божий замысел, который она может осуществить или загубить.
И нужно сказать, что
в идее родовой ответственности есть зерно истины, оно заключается
в том, что все за всех ответственны, что все со всеми связаны, что личность
не есть существо изолированное.
И великая задача человека всегда была
в том, чтобы энергию пола
не уничтожить, а сублимировать, Человеческая цивилизация, человеческое сознание пытается наложить оковы на энергию пола, на полярность человеческой природы.
Если бы человек мог творить живые существа,
то эти живые существа
не были бы Божьим творением и
не имели бы
в себе образа и подобия Божьего.
Сознание есть интуитивный акт человеческого «я» относительно самого себя, после которого пережитое входит
в память, и вместе с
тем различение «я» от «
не я», от окружающего мира.
Сознание
не тождественно с знанием или узнанным, но оно всегда означает соотношение с логическим началом, возвышающимся над замкнутым
в себе душевным миром. «Я» сознает себя лишь через
то, что выше «я».
Если бы
в мире существовала только одна душа,
то сознания
не было бы.
И если человек находится
в гармонии с нормами и законами цивилизации и социальности, если он даже сам их создает и поддерживает,
то это еще
не значит, что эта норма и закон овладели его бессознательным.
Человек очень часто примыкает к
тому или иному идеологическому направлению совсем
не по прямым, чистым и бескорыстным мотивам, слишком часто
в этом можно найти какое-нибудь ressentiment, неудачи
в жизни, счеты с собой или другими.
Это мы постоянно наблюдаем
в жизни семейств, где всякого рода бессознательные состояния ревности, зависти, обиды, властолюбия и жажды господства
в сознательных отношениях, словах и поступках выражаются неискренне и лживо, ищут фиктивных поводов и отводов, прикрываются внешне совсем
не тем, что есть внутри.
Образ Божий
в человеке совершенно затемнен и закрыт, его
не видно за
тьмой бессознательного и за ложью сознания.
Психология христианская тоже видит
в человеке бездну
тьмы, греха и зла, но она понимает источник этого и потому
не отрицает образа и подобия Божьего
в человеке.
Когда любящий стремится к соединению с любимой женщиной,
то он стремится совсем
не к наслаждению и счастью, а к обладанию этой женщиной, которое представляется ему ценностью и благом, счастье же и наслаждение могут быть лишь последствием этого обладания, как, впрочем, может быть и страдание, и мучение, и даже
в большинстве случаев так бывает.
Один из источников человеческого страдания заложен
в том, что человек
не нравится себе, вызывает к себе отвращение,
не может полюбить себя.
И вместе с
тем этика закона есть вечное начало, которое признает и христианский мир, ибо
в нем грех и зло
не побеждены.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но
та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги
не глядел.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.