Неточные совпадения
Философия человечна, философское познание — человеческое познание; в ней всегда есть элемент человеческой свободы, она есть не откровение, а свободная познавательная реакция
человека на откровение.
Можно было бы сказать, что наука основана
на отчуждении
человека от бытия и отчуждении бытия от
человека.
Наделив
человека свободой и ожидая ответа
на свой призыв, Он ждет ответа от самого себя, Он заранее знает ответ, Он играет с самим собой.
Он творит из ничто мир и
человека и ждет от них ответа
на свой зов, ответа из глубины свободы.
Ответственность за зло возвышает, а не унижает тварный мир и
человека, ибо приписывает ему огромную силу свободы, способной восстать
на Творца, отделиться от него и создать собственный безбожный мир, создать ад.
Христианство не знает рока, которому подчинена жизнь
человека, потому что оно раскрывает Смысл, возвышающийся над миром и управляющий миром, к которому можно апеллировать
на страдания,
на несчастья,
на «роковое» в жизни.
Но срывание с древа познания добра и зла означает жизненный опыт злой и безбожный, опыт возврата
человека к теме небытия, отказ творчески ответить
на Божий зов, противление самому миротворению.
Человек пошел опытным путем познания добра и зла и должен пройти этот страдальческий путь, но не может претендовать
на рай в середине этого пути.
Учение же о грехопадении бросает иной свет
на открывшееся в
человеке подполье,
на преступные инстинкты в его бессознательном.
Человек пал с высоты и может
на высоту подняться.
Самый факт существования
человека есть разрыв в природном мире и свидетельствует о том, что природа не может быть самодостаточной и покоится
на бытии сверхприродном.
Но когда сила
человека опирается
на социальные орудия, она перестает быть биологически наследственной.
Для Когена
человек есть этическая идея, и он отличает антропологическую психологию, основанную
на этой идее, от натуралистической зоологической психологии, для которой
человека не существует.
Признаком значительности
человека Киркегардт считает именно беспричинный, ни
на чем не основанный страх, страх перед трансцендентной тайной бытия, то, что Отто называет Mysterium tremendum.
Если
человек есть продукт космической эволюции, то
человека, как существа отличного, ни из чего нечеловеческого не выводимого и ни
на что нечеловеческое не сводимого, не существует.
Она прежде всего настаивает
на том, что
человек греховен, ничтожен и бессилен и все божественное ему трансцендентно.
Бог выражает себя в мире через взаимодействие с
человеком, через встречу с
человеком, через ответ
человека на Его слово и Его призыв, через преломление божественного начала в человеческой свободе.
И великий антропологический миф о
человеке,
на котором только и можно построить антропологическую метафизику, есть миф об андрогине.
И великая задача
человека всегда была в том, чтобы энергию пола не уничтожить, а сублимировать, Человеческая цивилизация, человеческое сознание пытается наложить оковы
на энергию пола,
на полярность человеческой природы.
Пол, расколовший андрогинный образ
человека, обрекает
человека на смерть,
на дурную бесконечность жизней и смертей.
Поэтому творческий акт есть продолжение миротворения, соучастие в деле Божьем, ответ
человека на призыв Божий.
Человек сплошь и рядом вымещает
на невинных
людях то, что жизнь его не удалась так, как бы он хотел, что подсознательное его влечение не реализовалось и оказалось вытесненным.
Психоанализ проливает свет
на источник душевных и нервных заболеваний
человека.
И когда
человек не любит себя, то никому не может этого простить, вымещает
на других горькое чувство от себя.
Маниакальная одержимость
человека одной какой-нибудь идеей, которая есть самая распространенная форма нервного и душевного заболевания, есть ложное состояние сознания, сужение сознания и исключительная фиксация
на одном осознанном предмете.
И лишь
на последующих стадиях он раскрывается в творческой энергии
человека.
Но техническая власть
человека над природой, переносящая орудия борьбы
на внешнюю социальную среду и вырабатывающая орудия органически не наследственные, как уже говорилось, ведет к антропологическому регрессу
человека, ослабляет изощренность его организации.
Сознание и цивилизация,
на нем основанная, создают неисчислимые болезни
человека, раздваивают и ослабляют его.
Но окончательно раскрывается
человек и духовно становится
на ноги, освобождается от власти низших природных стихий лишь в христианстве, лишь через Христа и христианское откровение.
Этика не может быть основана
на разрыве Бога и
человека, божественного и человеческого.
Леви Брюль, критикуя Тэйлора и Фрэзера, пытается открыть первобытное мышление, совсем не похожее
на мышление
людей цивилизованных.
Психопатология пролила больше света
на древнего
человека, чем социология.
Общество изначально смиряет, обуздывает, дисциплинирует инстинкты
человека, и потом то, что оно вложило в
человека для его обуздания, превращается в хаотические инстинкты
на более высоких ступенях нравственного сознания.
И
на протяжении всей истории
человек бывал жесток в силу нравственной эмоции и нравственного долга.
Эти магические элементы власти остались в силе
на протяжении всей истории, и от них не свободен
человек и доныне, несмотря
на христианство,
на идею нравственной ответственности и пр.
На почве законнической этики, этики социальной обыденности и общеобязательности, возникает рабство
человека у государства и общества, рабье отношение к монарху, к начальнику, к богатому, знатному, как и рабье отношение к толпе, к массе, к большинству.
Этика закона не знает внутреннего
человека, она регулирует жизнь внешнего
человека в его отношении к обществу
людей, она покоится
на том, что я называю внешним иерархизмом в отличие от внутреннего иерархизма.
Страх нечистого и запретного преследует
человека на самых высоких ступенях культуры, принимая лишь более утонченные формы.
Бог снизойдет
на землю, как огонь, и сгорит грех и зло, исчезнет законническое различение добра и зла и законническое добро, бессильное и терзающее
человека.
На страдальческую судьбу
человека некому было жаловаться.
Тогда всякий нравственный акт должен быть основан
на бесконечном внимании к
человеку, от которого он исходит, и к
человеку,
на которого он направлен.
Поэтому христианство иначе относится к «злодеям», чем этика мира сего, оно не допускает резкого деления
людей на две расы,
на расу «добрых» и
на расу «злых», которым так дорожат этические учения.
Человек начинает чувствовать, что он все равно погиб, что возврата нет, что
на нем лежит проклятие.
Между тем понятие о чести нашего мира основано
на том, что оскверняет
человека то, что входит в уста, а не выходит из уст.
Совершенно ясно, что подлинное христианство не допускает деления
человека на два лагеря — «добрых» и «злых», «праведников» и «грешников».
Человек помешан
на самом себе,
на своем «я».
Один только путь раскрыт перед
человеком, путь просветления и возрождения жизни, — принятия страдания как креста, который каждый должен нести и идти за ним, за Распятым
на кресте.
В Евангелии постоянно говорится о плоде, который должно принести семя, когда оно падает
на добрую почву, о талантах, данных
человеку, которые должны быть возвращены с приростом.
От Бога исходит зов, чтобы
человек совершил творческий акт, осуществил свое призвание, и Бог ждет ответа
на свой зов.
Ответ
человека на зов Божий не может целиком слагаться из элементов, данных Богом и от Бога исходящих.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей //
На самом утре наших дней.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы
на аршин загрязнут, // Лишь
на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты,
люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Но за неимением военного поприща,
на котором бы, может быть, он был честным
человеком, он пакостил и гадил.