Неточные совпадения
Но современный познающий, поставивший
себя вне-бытия, не
может стать предметом познания, ибо предметом познания
может быть лишь бытие, в бытие же он не входит и не хочет войти, не хочет, чтобы познание его было актом в бытии, в жизни.
Познание не
может из
себя, из понятия создать бытие, как того хотел Гегель.
Не
может быть философии о чужих идеях, о мире идей, как предмете, как объекте, философия
может быть лишь о своих идеях, о духе, о человеке в
себе и из
себя, т. е. интеллектуальным выражением судьбы философа.
Познающий этический предмет совсем не
может находиться в методически пассивном состоянии и впускать в
себя предмет.
И потому она не
может быть только нормативной, ибо норма сама по
себе бессильна.
И теодицея
может судить Бога лишь с точки зрения того, что Бог открыл нам о
себе.
Еще греки поняли, что человек
может начать философствовать только с познания самого
себя.
Индивидуум есть часть вида, он вышел из вида, хотя он
может изолировать
себя от вида, противопоставить
себя ему и вести борьбу с ним.
Личность, как Абсолютное, заключенное в
себе и ни в чем не нуждающееся, не
может существовать.
Индивидуум в своем биологическом самоутверждении и эгоцентризме
может оторваться от жизни рода, но это само по
себе никогда не ведет к утверждению личности, к ее раскрытию и расцвету.
Если бы человек
мог творить живые существа, то эти живые существа не были бы Божьим творением и не имели бы в
себе образа и подобия Божьего.
Он
может компенсировать
себя разными способами и даже
может вносить в свое охранение и поддержание законов и норм влечение к тиранству, к сексуальному наслаждению в жестокости и мучительстве.
И когда человек не любит
себя, то никому не
может этого простить, вымещает на других горькое чувство от
себя.
Один из источников человеческого страдания заложен в том, что человек не нравится
себе, вызывает к
себе отвращение, не
может полюбить
себя.
Если есть Бог, то трудно представить
себе, чтобы он
мог окончательно покинуть древний языческий мир, сотворивший столь много великого и прекрасного, и предоставить его
себе.
Человек сам
себе не
может простить греха и низости, он не в силах забыть злого прошлого.
Но Христос понес на
себе грехи всего мира, и Он
может снять грех и простить.
Также человек не
может черпать материал для творчества из самого
себя, из собственных недр, из ничего.
Святому
может быть присуща гениальность в самотворчестве, в превращении
себя в совершенную, просиянную тварь, хотя никаких продуктов он
может и не создавать.
Что при этом творческая личность
может чувствовать
себя не уединенной, не самоутверждающейся, пребывающей в духе соборности, это уже вопрос другого порядка.
Но жертва любовью, подавление ее в
себе во имя творчества
может явиться источником человеческого творчества.
Жизнь, в сущности, никогда не
может протекать исключительно по закону, люди всегда воображают
себе иную, лучшую, более прекрасную и свободную жизнь, воображают ее
себе и реализуют возникшие образы.
Не имеющие воображения думают, что никакой лучшей жизни не
может быть и не должно быть, а есть лишь неизменный порядок жизни, в котором должен осуществляться закон, сам по
себе неизменный.
Будущее
может принести с
собою осуществление наших желаний, упований, нашей мечты.
Мы
можем смело сказать, что любовь есть жизнь в
себе, первожизнь, что творчество есть жизнь в
себе, первожизнь, что созерцание духовного мира есть жизнь в
себе, первожизнь.
Если бы жизнь исчерпывалась законническими категориями, то трагизма не было бы, ибо борьба доброго и злого
может быть очень мучительна, но сама по
себе не есть трагедия.
Фанатизм есть любопытное явление перерождения человеческой психики и злого перерождения под влиянием мотивов, которые сами по
себе не
могут быть названы злыми и связаны с бескорыстным увлечением идеей или каким-нибудь верованием.
Человек
может построить
себе пессимистическую метафизику, потому что такая концепция мира менее ранит его самолюбие.
Из самолюбия человек
может усвоить
себе революционное миросозерцание, потому что оно дает компенсацию самолюбию и при нем реальности менее ранят.
Неодухотворенная, неосмысленная и непросветленная любовь родителей к детям, даже любовь к друзьям, к близким
может нести с
собой разрушение личности и жизни,
может сеять семя смерти.
Но страдание есть знак греха и
может принести с
собою избавление.
Ценность личности иерархически есть более высокая ценность, чем ценность государства, — личность принадлежит вечности, государство же времени, личность несет в
себе образ и подобие Божье, государство же этого образа и подобия не имеет, личность идет к Царству Божьему и
может войти в него, государство же никогда в Царство Божье не войдет.
Личной совестью она
может быть принята лишь трагически, как принятие на
себя греха и вины, но греха и вины, которые в известных условиях мировой среды ставят человека выше, чем легкое сбрасывание с
себя этой вины и греха.
Этика принуждена дать двойной ответ на вопрошание о войне: должно стремиться всеми силами к предупреждению войны, к укреплению нравственного сознания, неблагоприятного для войн и осуждающего их, к созданию социальных условий, не вызывающих необходимости войн, но, когда война началась и ее уже нельзя остановить, личность не
может сбрасывать с
себя ее бремя, выйти из общей ответственности, из круговой поруки, она должна принять на
себя вину войны во имя высших целей, но изживать ее трагически, как ужас и рок.
Государство не должно и не
может знать часа смерти человека, ибо это есть величайшая тайна, которая требует к
себе благоговейного отношения.
Никто не
может считать
себя невинным, а виновным — исключительно другого.
Внутренняя свобода совести и духа остается всегда, ее не
могут уничтожить никакие силы мира, но она
может обнаружить
себя в мире лишь в мученичестве.
Демократия и есть,
может быть, форма общественного устроения, наиболее соответствующая греховной человеческой природе и наиболее дающая возможность ей
себя выразить.
Но это лично-человеческое начало само по
себе, оторванное от женского начала, бессильно и беспомощно, отвлеченно и не
может утвердить идеальный образ человека.
Борьба со смертью во имя вечной жизни требует такого отношения к
себе и к другому существу, как будто ты сам и другой человек
может в любой момент умереть.
Человеческая воля, резко разделяющая мир на две части, представляет
себе ад как вечную каторжную тюрьму, в которой «злые» уже изолированы — не
могут причинять зла добрым.
Я
могу переживать адские муки и почитать
себя достойным адских мук.
Радикальное нравственное изменение
может быть лишь изменением отношений к самим «злым», к обреченным, в желании спасения и для них, т. е. в принятии на
себя и судьбы «злых», разделении их судьбы.
Я сам для
себя могу создавать
себе ад и, увы, слишком много в жизни делаю, чтобы создавать его.
Человек не
может только
себя поднимать.
Этот эон идет к катастрофе, он не
может бесконечно продолжаться, в нем все
себя истребляет.
Основное положение этики, понявшей парадокс добра и зла,
может быть так формулировано: поступай так, как будто бы ты слышишь Божий зов и призван в свободном и творческом акте соучаствовать в Божьем деле, раскрывай в
себе чистую и оригинальную совесть, дисциплинируй свою личность, борись со злом в
себе и вокруг
себя, но не для того, чтобы оттеснять злых и зло в ад и создавать адское царство, а для того, чтобы реально победить зло и способствовать просветлению и творческому преображению злых.
Неточные совпадения
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть
себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! //
Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Быть
может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять
могла. Поэта, // Быть
может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть
может, унесла с
собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью брата // И,
может быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать
собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
«Мой дядя самых честных правил, // Когда не в шутку занемог, // Он уважать
себя заставил // И лучше выдумать не
мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про
себя: // Когда же черт возьмет тебя!»