И когда человеческая душа готова искать избавления от ужаса ада в смерти, она думает о смерти, которая кончится и будет
концом всего, а не о смерти бесконечной.
Неточные совпадения
Вечным и непревзойдённым является лишь иудео-христианское учение о человеке как о существе, сотворенном Богом и носящем образ и подобие Творца, но и оно не раскрыло полностью и до
конца учение о человеке и не сделало
всех выводов из учения христологического, осталось более ветхозаветным, чем новозаветным.
Быть до
конца личностью и личности не изменять, быть индивидуальностью и индивидуальным во
всех актах своей жизни есть абсолютный нравственный императив, который формулируется парадоксально.
Этика эвдемонистическая, будь этот эвдемонизм земной или небесный, в
конце концов, есть этика страха, ибо человек боится за свое счастье и счастье других, ибо счастье со
всех сторон подвергается опасностям и оно покупается оппортунизмом в оценках и действиях.
Жизнь есть непрерывное умирание, изживание
конца во
всем, постоянный суд вечности над временем.
Но Апокалипсис есть
конец всякой перспективы родового, мирового бессмертия, в нем всякая тварь и
все творение непосредственно поставлены перед судом вечности.
Невозможно даже утешение, что в детях своих ты будешь бессмертен и бессмертны будут дела твои, наступает
конец для
всех утешений во времени.
Гипотетически Н. Федоров прав, что человек и мир перешли бы в вечную жизнь без катастрофы
конца и страшного суда, если бы человечество объединилось братски для общего дела осуществления христианской правды и для воскрешения
всех умерших.
Вся тварь будет принуждена в
конце концов войти в Царство Божье.
Из середины нашего мира, в котором
все так не походит на рай, мы мыслим рай в прошлом, в начале, и в будущем, в
конце.
На сем месте вечного молчания, где наитвердейшее чело поморщится несомненно, помыслив, что тут долженствует быть
конец всех блестящих подвигов; на месте незыблемого спокойствия и равнодушия непоколебимого могло ли бы, казалося, совместно быть кичение, тщеславие и надменность?
Едва они отъехали сажен десять от фрегата, как вдруг на
концах всех рей показались сначала искры, потом затеплились огоньки, пока слабо, потом внезапно весь фрегат будто вспыхнул, и окрестность далеко озарилась фантастическим заревом бенгальских огней.
Человек приходит к собственному жилищу, видит, что оно насквозь засветилось, что из всех пазов выпалзывают тоненькие огненные змейки, и начинает сознавать, что вот это и есть тот самый
конец всего, о котором ему когда-то смутно грезилось и ожидание которого, незаметно для него самого, проходит через всю его жизнь.
Неточные совпадения
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой //
Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что
все подружки измарали // С
конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и
конца не было, — зачем вы исчисляете
все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это
всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и
всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом
конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и
конца не было. Туда
все вошло:
все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по
всей России от одного
конца до другого; прилагательные
всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.