Неточные совпадения
Бытие,
как забота (Sorge), открывается лишь в
человеке.
Главный признак, отличающий философское познание от научного, нужно видеть в том, что философия познает бытие из
человека и через
человека, в
человеке видит разгадку смысла, наука же познает бытие
как бы вне
человека, отрешенно от
человека.
И отличие это в том, что философия исследует
человека из
человека и в
человеке, исследует его
как принадлежащего к царству духа, наука же исследует
человека как принадлежащего к царству природы, т. е. вне
человека,
как объект.
Не может быть философии о чужих идеях, о мире идей,
как предмете,
как объекте, философия может быть лишь о своих идеях, о духе, о
человеке в себе и из себя, т. е. интеллектуальным выражением судьбы философа.
У
человека,
как дробной и малой части мира, не могла бы зародиться дерзновенная задача познания.
Как осмыслить и углубить то неустранимое предположение познания, что познает
человек.
Теория познания не хочет изучать
человека как познающего, она отдает изучение
человека целиком в ведение психологии или социологии.
Между тем
как основной вопрос познания есть вопрос об отношении между трансцендентальным сознанием или гносеологическим субъектом и
человеком, живой и конкретной человеческой личностью.
Я хочу сам познавать, а не предоставлять познание гносеологическому субъекту или мировому разуму, хочу познания,
как творческого акта
человека.
Вот я и спрашиваю, в чем благодатное, просветляющее действие трансцендентального сознания гносеологического субъекта или мирового духа на
человека, на живую, конкретную личность,
как раскрывается сила и прочность познания в
человеке, и притом в данном
человеке, а не в сфере внечеловеческой.
И все-таки феноменологически нельзя построить этики, нельзя потому, что феноменология не предусматривает состояние
человека,
как познающего.
Постулируя атеизм
как нравственное требование, укрепляющее свободу
человека в осуществлении ценностей, Н. Гартман неизбежно должен прийти к утверждению бессилия ценности и добра, т. е. в конце концов к идеализму нормативному.
Но ведь свобода
человека может быть понята не только
как оправдание
человека добродетелями, вытекающими из его свободной воли, т. е.
как возможность осуществить норму, свобода может быть понята и
как творческая сила
человека,
как создание ценностей.
Познать сущее добро
человек может лишь
как существо духовное.
Человек может производить оценки, может видеть истину, добро, красоту лишь
как существо, возвышающееся над потоком природно-исторической и душевной жизни.
Получается невозможность следовать евангельскому завету — «будьте совершенны,
как совершен Отец Ваш Небесный», недопустимость для
человека богоуподобления.
Человек не свободен, когда Бог определил свое отношение к нему
как Творец мира, но он свободен, когда Бог определил свое отношение к нему, посылая ему благодать.
Непонятно, откуда берется свобода у
человека,
как существа исключительно природного.
В сознании в себе первородного греха нет ничего унизительного для
человека,
как оно есть в сознании своего изначального ничтожества, своего происхождения из грязи.
Человек свободен осуществлять добро, реализовать ценности, стоящие над ним,
как навеки установленные Богом или
как нормативный идеальный мир, но не свободен творить добро, выковывать ценности.
Человек,
как свободное существо, есть не только воплотитель законов добра, но и творец новых ценностей.
Как существо свободное,
как свободный дух,
человек призван быть творцом новых ценностей.
Телеологическая точка зрения порабощает
человека как творческое существо.
[См. его «Die Stellung des Menschen im Kosmos».] [«Ни в
какое другое историческое время
человек не оказывался столь проблематичным,
как ныне» (нем.).]
Тот факт, что
человек,
как предмет познания, есть вместе с тем и познающий, имеет не только гносеологическое, но и антропологическое значение.
Как существо, принадлежащее к двум мирам и способное преодолевать себя,
человек есть существо противоречивое и парадоксальное, совмещающее в себе полярные противоположности.
Антропология христианская учит о том, что
человек есть существо, сотворенное Богом и носящее в себе образ и подобие Божье, что
человек есть существо свободное и в своей свободе отпавшее от Бога, и что,
как существо падшее и греховное, он получает от Бога благодать, возрождающую и спасающую.
В грехопадении
человек теряет именно эти сверхъестественные дары, но,
как существо естественное, он остается сравнительно мало поврежденным.
Эта антропология унижает
человека как тварь, и идея греха подавляет в ней идею образа-подобия Божьего в
человеке.
Шелер установил четыре типа антропологических учений: 1) еврейско-христианский, творение
человека Богом и грехопадение; 2) антично-греческий,
человек,
как носитель разума; 3) естественнонаучный,
человек,
как продукт эволюции животного мира; 4) теория декаданса, возникновение сознания, разума, духа
как биологический упадок, ослабление жизни.
Человек есть
человек лишь
как носитель духа.
Есть еще самое распространенное в современной Европе антропологическое учение — понимание
человека как существа социального,
как продукта общества, а также
как изобретателя орудий (homo faber).
Антропология неизбежно ставит
человека между Богом и природой или между культурой и природой, и в зависимости от того,
как она определяет эти соотношения, слагаются ее типы.
Вечным и непревзойдённым является лишь иудео-христианское учение о
человеке как о существе, сотворенном Богом и носящем образ и подобие Творца, но и оно не раскрыло полностью и до конца учение о
человеке и не сделало всех выводов из учения христологического, осталось более ветхозаветным, чем новозаветным.
Антропология христианская должна раскрыться
как учение о человеке-творце, носящем образ и подобие Творца мира.
Это означает раскрытие учения о
человеке как о существе духовном и свободном, способном возвышаться над природой и подчинять ее себе.
Человек,
как нравственное существо, не мог бы существовать в телеологически детерминированном мире.
Но,
как я уже говорил, остается непонятным, откуда у
человека берется свобода, откуда берется сила
человека творить ценности.
Научно наиболее сильно определение
человека как создателя орудий (homo faber).
Идеализм определяет
человека как носителя разума и ценностей логических, этических и эстетических.
Но в такого рода учении о
человеке остается непонятным,
каким же образом соединяется природный
человек с разумом и идеальными ценностями.
Но
как нисходит сверхчеловеческое в
человека?
Если
человек есть продукт космической эволюции, то
человека,
как существа отличного, ни из чего нечеловеческого не выводимого и ни на что нечеловеческое не сводимого, не существует.
Все ценное в
человеке не присуще ему, а получено им от общества, которое он принужден почитать
как божество.
Такого рода антропология учит о
человеке как о существе природном, а не духовном и потому не раскрывает учение об образе и подобии Божьем в
человеке.
В основе христианской антропологии лежат две идеи: 1)
человек есть образ и подобие Бога-Творца и 2) Бог вочеловечился, Сын Божий явился нам
как богочеловек.
Как образ и подобие Творца,
человек сам есть творец и призван к творчеству, к творческому соучастию в деле Творца.
Это в нераскрытом и одностороннем виде заключено в понимании
человека как существа, изготовляющего орудия.
Иного пути к Богу,
как через
человека, нет.
Совмещение в
человеке противоположных начал определяется не только грехопадением,
как часто думают, но и изначальной двойственностью человеческого происхождения и человеческой природы.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели
как стрела.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
«
Какой странный
человек этот Чичиков!» — подумал Тентетников.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.