Неточные совпадения
Бог,
как бытие в себе, не есть «отец», не есть «сын», в нем не происходит «рождения», но что-то выраженное в этих символах имеет абсолютное значение.
Как будто
Бог, творя мир, хочет унизить тварь, показать ее ничтожество и бессилие.
Этика не может восстать на него во имя «добра»,
как восстает против отвлеченно-монотеистического
Бога, унижающего тварь, наделяющего ее свободой, за которую потом требующего ее к ответу и жестоко карающего.
Статическое понимание
Бога как чистого акта, не имеющего в себе потенций, самодовольного, ни в чем не нуждающегося, есть философское, аристотелевское, а не библейское понимание
Бога.
Согласно принципу апофатической теологии
Бог, конечно, не есть добро, а сверх-добро, не совершенство, а сверх-совершснство,
как он есть не бытие, а сверх-бытие, не нечто, а ничто, и к
Богу не применимы никакие наши понятия.
И вот Богу-Творцу совершенно невозможно приписать самодовольство, самодостаточность, деспотизм
как свойства эзотерической Его жизни.
Между тем
как невозможно отказаться от того, что
Бог христианский есть прежде всего
Бог жертвенной любви.
Искупление есть вторичный акт миротворения, новое отношение
Бога к твари, более совершенное, полное и высшее раскрытие
Бога как жертвенной любви.
Человек не свободен, когда
Бог определил свое отношение к нему
как Творец мира, но он свободен, когда
Бог определил свое отношение к нему, посылая ему благодать.
Более рафинированные формы атеизма,
как, напр., у Н. Гартмана, [См. его «Ethik».] основаны на конфликте идеи человеческой свободы и человеческого творчества ценностей и идеи
Бога.
Он принял ложную постановку вопроса об отношении
Бога и добра и в своем ответе на ложно поставленный вопрос построил учение о
Боге как восточном деспоте и самодуре.
Бог сам открывает себя нам
как источник ценностей,
как бесконечную любовь.
Человек свободен осуществлять добро, реализовать ценности, стоящие над ним,
как навеки установленные
Богом или
как нормативный идеальный мир, но не свободен творить добро, выковывать ценности.
Антропология христианская учит о том, что человек есть существо, сотворенное
Богом и носящее в себе образ и подобие Божье, что человек есть существо свободное и в своей свободе отпавшее от
Бога, и что,
как существо падшее и греховное, он получает от
Бога благодать, возрождающую и спасающую.
Шелер установил четыре типа антропологических учений: 1) еврейско-христианский, творение человека
Богом и грехопадение; 2) антично-греческий, человек,
как носитель разума; 3) естественнонаучный, человек,
как продукт эволюции животного мира; 4) теория декаданса, возникновение сознания, разума, духа
как биологический упадок, ослабление жизни.
Антропология неизбежно ставит человека между
Богом и природой или между культурой и природой, и в зависимости от того,
как она определяет эти соотношения, слагаются ее типы.
Вечным и непревзойдённым является лишь иудео-христианское учение о человеке
как о существе, сотворенном
Богом и носящем образ и подобие Творца, но и оно не раскрыло полностью и до конца учение о человеке и не сделало всех выводов из учения христологического, осталось более ветхозаветным, чем новозаветным.
В основе христианской антропологии лежат две идеи: 1) человек есть образ и подобие Бога-Творца и 2)
Бог вочеловечился, Сын Божий явился нам
как богочеловек.
Иного пути к
Богу,
как через человека, нет.
Если нет
Бога как источника сверхличных ценностей, то нет и ценности личности, есть лишь индивидуум, подчиненный родовой природной жизни.
М. Шелер пытается защитить понимание не только человека, но и
Бога как личности тем, что различает личность и «я». «Я» предполагает что-то вне себя, предполагает «не я».
Он хочет защитить этим веру в
Бога как личность.
Бог как Абсолютное не есть личность.
Бог же
как личность предполагает свое другое, другую личность, есть любовь и жертва.
Но она,
как ценность, не существует, если нет ее отношения к другим личностям, к личности
Бога, к личности другого человека, к сообществу людей.
Между тем
как есть должная,
Богом назначенная любовь человека к себе
как Божьей твари, любовь в себе к образу и подобию Божьему.
В сущности, этика закона строится так,
как будто бы нет
Бога, без расчета на Божью помощь.
Бог снизойдет на землю,
как огонь, и сгорит грех и зло, исчезнет законническое различение добра и зла и законническое добро, бессильное и терзающее человека.
Искупление вовсе не есть примирение
Бога с человеком,
как то извращенно представляет ограниченное человеческое сознание (судебная теория искупления).
Атеизм,
как крик возмущенного человеческого сердца, победим лишь
Богом страдающим и разделяющим судьбы мира.
Бог, очевидно, действовал и в античном языческом мире, но по-иному, через природу, а не через историю,
как в еврейском народе.
«Добрые дела» начинают понимать не
как проявление любви к
Богу и к ближнему, к живому существу, не
как обнаружение благостной силы, дающей жизнь другим существам, а
как способ самоспасения и самооправдания,
как путь осуществления отвлеченной идеи добра, за которое человек получает награду в будущей жизни.
Поэтому жалость, самое прекрасное состояние человека,
как и все, обладает способностью превращаться в самое отрицательное состояние, в отвержение
Бога и человека.
Оно предполагает не только свободу, изначальную, меоническую, несотворенную свободу человека, оно предполагает также дары, данные человеку-творцу Богом-Творцом, предполагает мир
как арену творчества.
Поэтому гений чувствует, что он действует
как бы не сам, что он одержим
Богом, что он есть орудие Божьих свершений и предназначений.
Тогда находятся во власти ложного представления о
Боге как требующем от человека прежде всего жертвы и страданий, покорности и послушания.
Творческая этика требует любви в каждом человеке к его творческому лику, образу и подобию Божьему в нем, т. е. к самому человеку,
как к самоценности, а не только к
Богу в нем, не только к добру в нем, к истине в нем, к сверхчеловеческому в нем.
Основная проблема о творчестве не только не была раскрыта и решена христианством, но не была даже поставлена в религиозной глубине, она ставилась лишь
как оправдание культуры, т. е. во вторичном плане, а не
как проблема отношения между
Богом и человеком.
И вот трагизм нравственной жизни,
как было уже сказано, совсем не в столкновении добра и зла, божественного и дьявольского, трагизм прежде всего в столкновении одного добра с другим добром, одной ценности с другой ценностью — любви к
Богу и любви к человеку, любви к отечеству и любви к близким, любви к науке или искусству и любви и жалости к человеку и т. п.
Когда в самом грешном и преступном человеке пробуждается совесть, это значит, что он вспоминает о
Боге и о том,
как жить по-Божески, хотя бы он и не выражал это такими словами.
И это, быть может, самый трудный этический вопрос:
как бороться за чистоту и свободу своей совести, свободное стояние перед
Богом в своих восприятиях и суждениях, в оценках и действиях с давящим общественным мнением установленных группировок, к которым человек принадлежит?
Вот
как можно формулировать принцип творческой этики о соотношении свободной совести и социальности: совесть твоя никогда не должна определяться социальностью, социальными группировками, мнением общества, она должна определяться из глубины духа, т. е. быть свободной, быть стоянием перед
Богом, но ты должен быть социальным существом, т. е. из духовной свободы определить свое отношение к обществу и к вопросам социальным.
На бесконечную терпимость
Бога ко злу и ко злым не было обращено достаточного внимания, между тем
как это имеет онтологическое значение.
И любовь к ценностям, к истине, справедливости, красоте должна быть понята
как выражение в мире любви к
Богу, к божественному.
Я уже определил сострадание
как соединение со страдающею тварью в ее богооставленности, любовь же —
как соединение с тварью в Боге-Творце.
Не дай
Бог походить на утешителей Иова, которые, вместо того чтобы сочувствовать, помогать и сострадать Иову, обличали его грехи
как предполагаемый источник его страданий.
Религиозно революции осуждены тем, что они не только безблагодатны и
как бы покинуты
Богом, но в большинстве случаев безбожны и гонят религиозную веру.
Бог,
как субъект права собственности, дает свободу и не эксплуатирует.
Природа была сначала населена
богами, потом в ней начали видеть темную силу и наконец совершенно ее нейтрализовали,
как то было в новой истории.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж
как боялась я! // Да, слава
Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое
как маков цвет». —
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать?
Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись —
как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — //
Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «
Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.