Неточные совпадения
Структура
души вырабатывается вследствие условий
жизни, затрудняющих удовлетворение влечений и нужд.
Психоанализ обращается с душевной
жизнью человека так, как будто бы самой
души и не существует.
Психоанализ, как метод лечения, сосредоточивается на половой
жизни, вместо того чтобы отвлекать от нее, он потрошит и разлагает
душу на элементы и претендует заменить собой исповедь.
Христианство прежде всего очень повысило сознание бесконечной ценности всякой человеческой
души, человеческой
жизни, человеческой личности, а значит, и бесконечной ценности
души,
жизни и личности грешника и «злого».
С
душой, личностью,
жизнью грешников совсем нельзя поступать, как со средством для осуществления «добра» и для торжества «добрых».
Нельзя думать о спасении своей
души, это есть ложное духовное состояние, небесный утилитаризм, думать можно только об осуществлении высших ценностей
жизни, о Царстве Божьем для всех существ, не только для людей, но и для всего мира, т. е. думать о Боге, а не о себе.
Но евангельское откровение о Царстве Божьем неприметно, сокровенно, внутренне внесло перемену во все сферы
жизни, изменило самую структуру человеческой
души, вызвало новые эмоции.
Евангелие не столько учит о разрешении задач
жизни, сколько об излечении и перерождении ткани
души.
Любовь, как добрые дела, полезные для спасения
души, не может быть источником творчества, творческого отношения к
жизни, не может быть излучением энергии, дающей
жизнь и просветляющей
жизнь.
Принципиальная ложь и лицемерие обыденной социальной морали, распространенные и на самую интимную
жизнь людей, забывают и о
душе людей, и о Божьем духе.
И то, что теология называет действием благодати на человеческую
душу, есть пробуждение ее глубины, воспоминание о Божественном источнике
жизни.
Только дух синтезирует духовную
жизнь, без духа
душа распадается на элементы мыслей, ощущений, волений, эмоций и пр.
Такова этическая установка вовне, в
жизни социальной, этическая же установка в глубину, в отношении к
жизни духовной, требует духовной свободы от власти собственности над человеческой
душой, аскезы в отношении к материальной собственности, преодоления греховной похоти к материальным благам, недопущения себя до рабства у мира.
Серьезность ее в том, что она есть общение
душ перед страданиями и ужасами
жизни.
Жизнь есть постоянная борьба со смертью и частичное умирание человеческого тела и человеческой
души.
И в этой духовной борьбе дух должен овладеть природными элементами
души и тела для их вечной
жизни, для воскресения вечной
жизни.
Бессмертная и вечная
жизнь человеческой личности возможна и есть не потому, что таков естественный состав человеческой
души, а потому, что воскрес Христос и победил смертоносные силы мира, что в космическом чуде Воскресения смысл победил бессмыслицу.
Страшен суд
души над собой, над собственным бессилием утвердить вечную
жизнь.
Душа становится расположенной перейти к сумеречному и грезящему полу-бытию, полу-жизни.
И потому те, которые ставят религиозную
жизнь в зависимость от запугиваний адом, ставят ее в зависимость от вхождения в ад, толкают
душу в ад.
Она поняла, что проиграла и просияла ее жизнь, что Бог вложил в ее
жизнь душу и вынул опять; что засветилось в ней солнце и померкло навсегда… Навсегда, правда; но зато навсегда осмыслилась и жизнь ее: теперь уж она знала, зачем она жила и что жила не напрасно.
И каждое не только не нарушало этого, но было необходимо для того, чтобы совершалось то главное, постоянно проявляющееся на земле чудо, состоящее в том, чтобы возможно было каждому вместе с миллионами разнообразнейших людей, мудрецов и юродивых, детей и стариков — со всеми, с мужиком, с Львовым, с Кити, с нищими и царями, понимать несомненно одно и то же и слагать ту
жизнь души, для которой одной стоит жить и которую одну мы ценим.
В этих низменных сферах общественной
жизни душа вянет, сохнет в вечном беспокойстве, забывает о том, что у нее есть крылья, и, вечно наклоненная к земле, не подымает взора к солнцу.
Неточные совпадения
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой
жизни избалован, // Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное
души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя
жизни лучший цвет.
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть…
душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Что было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья // Не перестали волновать // Младой
души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье,
жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: // В нем пыл
души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы
жизнь на самом деле, // Подагру б в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною
душою // Пускаюсь ныне в новый путь // От
жизни прошлой отдохнуть.