Неточные совпадения
Бесспорно, что
добро есть жизнь и что конечная
цель — полнота жизни.
Зло существует лишь в человеке, в
целом же существует лишь
добро.
Но отсюда неотвратимо вытекает тот вывод, что зло нужно для
целей добра.
Парадокс зла заключается в том, что или зло находится в руке Божьей и зависит от Бога, и тогда оно нужно для
целей добра, или зло не зависит от Бога и Бог бессилен перед злом, и тогда
добро не есть окончательная онтологическая сила.
Кантовская этика закона противополагает себя принципу эвдемонизма, счастья как
цели человеческой жизни, но под счастьем и эвдемонизм понимает отвлеченную норму
добра и совсем не интересуется счастьем живой неповторимой индивидуальной человеческой личности.
При онтологическом и энергетическом понимании
добра моральное
добро совсем не оказывается
целью жизни.
В
добре важнее всего реализуемая творческая энергия, а не идеальная нормативная
цель.
Человек осуществляет
добро совсем не потому, что он ставит себе
целью осуществить
добро, а потому, что он добр или добродетелен, т. е. заключает в себе творческую энергию
добра.
Человек борется за
добро не потому, что он поставил себе сознательною
целью бороться за
добро, а потому, что в нем есть энергия
добра и энергия борьбы.
Конечную же
цель бытия онтологически и космологически следует мыслить как красоту, а не
добро.
Добро есть
цель жизни, т. е. норма, закон, который мы должны исполнять.
Телеологическая этика, основанная на идее
добра как абсолютной
цели, враждебна свободе, в то время как этика творческая и энергетическая есть этика свободы.
Во имя высших
целей добра, истины, веры, во имя Бога люди делаются жестокими, злыми, бессердечными, беспощадными, ничего не способными понять в других людях, никому и ничему не сочувствующими.
Добро есть
цель, ложь же есть средство.
Но одинаково и фанатическое преследование
целей какими угодно средствами, и оппортунистическая подмена
целей средствами создает ложь и превращает эту ложь в
добро, придает ей нормативный характер.
Русские коммунисты придают возведенной в систему лжи характер нравственного долженствования и
добра во имя осуществления конечной
цели мирового коммунизма и во имя борьбы за свою власть, превратившуюся в самоцель.
И именно потому, что в достижениях духа нет «
целей», во имя которых можно и должно лгать, и нет «средств», для которых можно забыть о «
целях» и превратить ложь в
добро.
Лжи, которой полна социальная обыденность и которой она требует как
добра, нужно противопоставлять не высокие
цели, остающиеся отвлеченными (часто и сама социальная обыденность любит прикрываться высокими
целями), а высокий дух, творческую духовную силу.
Но подлинный смысл и
цель любви не в помощи ближнему, не в
добрых делах, не в добродетелях, возвышающих любящего, не в достижении путем ее совершенства, а в соединении душ, в содружестве, в братстве.
Государство по своему происхождению, сущности и
цели совсем не дышит и не движется ни пафосом свободы, ни пафосом
добра, ни пафосом человеческой личности, хотя оно имеет отношение и к свободе, и к
добру, и к личности.
Высшая
цель — красота твари, а не
добро, которое всегда несет на себе печать закона.
Счастье как
цель жизни и критерий
добра и зла выдумано самыми низменными нравственными учениями — гедонизмом, эвдемонизмом, утилитаризмом.
Второе решение видит смысл зла в том, что оно есть часть
добра и подчинено
добру как
целому.
— Нет, ты строг к себе. Другой счел бы себя вправе, после всех этих глупых шуток над тобой… Ты их знаешь, эти записки… Пусть с
доброй целью — отрезвить тебя, пошутить — в ответ на твои шутки. — Все же — злость, смех! А ты и не шутил… Стало быть, мы, без нужды, были только злы и ничего не поняли… Глупо! глупо! Тебе было больнее, нежели мне вчера…
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет
добрый малой, // Как вы да я, как
целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.
— Я все думаю о том, какой бы из вас был человек, если бы так же, и силою и терпеньем, да подвизались бы на
добрый труд и для лучшей <
цели>!
Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками,
целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и
доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Но только Обломов ожил, только появилась у него
добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется
целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
Перед ней стоял прежний, уверенный в себе, немного насмешливый и безгранично
добрый, балующий ее друг. В лице у него ни тени страдания, ни сомнения. Он взял ее за обе руки,
поцеловал ту и другую, потом глубоко задумался. Она притихла, в свою очередь, и, не смигнув, наблюдала движение его мысли на лице.