Неточные совпадения
Оно есть
свет, но
свет, блеснувший из бытия и
в бытии.
Познание есть внутренний
свет в бытии.
Это следует уже из того, что познание должно изливать
свет, распространять его
в бытии и над бытием.
Учение же о грехопадении бросает иной
свет на открывшееся
в человеке подполье, на преступные инстинкты
в его бессознательном.
Загадочность и противоречивость человека определяются не только тем, что он есть существо, упавшее с высоты, существо земное, сохранившее
в себе воспоминание о небе и отблеск небесного
света, но еще глубже тем, что он изначально есть дитя Божье и дитя ничто, меонической свободы.
При
свете дня,
в сознании Эдип есть невинный страдалец, но
в подсознательном он восстал против отца, против побеждающего мужского начала и хотел соединиться с матерью, с женственным началом земли.
Он привносит
в это познание элемент из свободы, из ничто, и только потому
в его познании небывшее становится бывшим, возгорается
свет из тьмы.
Для этики должно быть важнее всего, каков человек, какого он духа, есть ли
в нем внутренний
свет, есть ли
в нем благостная и творческая энергия.
И
в основу должно быть положено понятие творческой свободы как источника жизни и духа как
света, освещающего жизнь.
Человек есть существо, действующее не по целям, а
в силу заложенной
в нем творческой свободы и энергии и благодатного
света, озаряющего его жизнь.
Этика закона
в сознании первобытном прежде всего выражается
в мести, и это проливает
свет на генезис добра и зла.
Нужно подняться на высоту, выйти из ямы эгоцентризма, чтобы увидеть мир
в истинном
свете, чтобы все получило правильные очертания, чтобы увидеть горизонт.
Смирение парадоксально, как и все на
свете, и оно может даже превратиться
в отрицание самого совершенства.
Но
в тьме греховного мира
в ней может обнаружиться и
свет, она может быть источником доблести и благородства.
Но он может переживаться личностью как искупление, он может переживаться
в духовной свободе, и тогда падает на него иной
свет.
Переживание адских мучений возможно для твари лишь поскольку
в ней не померк окончательно образ Божий, поскольку божественный
свет освещает еще тьму злых фантасмагорий.
Если представить себе, что образ и подобие Божье окончательно померкнут и божественный
свет совсем перестанет светить, то адские муки прекратятся, то произойдет окончательное возвращение
в небытие.
Идея ада должна быть совершенно освобождена от всех утилитарных мотивов, и только тогда возможно познание
в этой области, тогда прольется
свет.
Рай
в природе сохранился
в ее красоте,
в солнечном
свете,
в мерцающих
в ясную ночь звездах,
в голубом небе,
в незапятнанных вершинах снеговых гор,
в морях и реках,
в лесу и хлебном поле,
в драгоценных камнях и цветах и
в красоте и убранстве мира животного.
Экстаз творчества, экстаз созерцания божественного
света, экстаз любви переносит на мгновение
в рай, и эти мгновения уже не во времени.
Но
в более глубоком смысле мы можем мыслить рай на земле, возможен выход
в вечность, возможен экстаз и созерцание Бога, возможны радость и
свет.
Есть два разных добра — добро
в условиях греховного мира, добро посюстороннее, внутри различения добра и зла оценивающее и судящее, и добро как достижение высшего качества жизни, добро потустороннее, не оценивающее и не судящее, а изливающее
свет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был
в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Автор признается, этому даже рад, находя, таким образом, случай поговорить о своем герое; ибо доселе, как читатель видел, ему беспрестанно мешали то Ноздрев, то балы, то дамы, то городские сплетни, то, наконец, тысячи тех мелочей, которые кажутся только тогда мелочами, когда внесены в книгу, а покамест обращаются
в свете, почитаются за весьма важные дела.
— Господа, — сказал он, — это ни на что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слётки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил
в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги.
Видишь, Родя, чтобы сделать
в свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать; если в январе спаржи не потребуешь, то несколько целковых в кошельке сохранишь; то же в отношении и к сей покупке.
Иные рассуждали с жаром, другие даже держали пари; но бо́льшая часть была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается
в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос
света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, //
В очках и
в рыжем парике. // Как истинный француз,
в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на
свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при
свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и
свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли
в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, //
В мой угол чаще прилетай, // Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть //
В мертвящем упоенье
света, //
В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!