Неточные совпадения
Философии вечно угрожает рабство то со стороны религии, то со стороны науки, и трудно ей удержаться
в своем собственном месте, отстоять свой собственный
путь.
Этика есть завершающая часть философии духа,
в ней пожинаются плоды философского
пути жизни.
Человек пошел опытным
путем познания добра и зла и должен пройти этот страдальческий
путь, но не может претендовать на рай
в середине этого
пути.
Но изгнанному из рая нет таких
путей возврата
в рай.
[См. об этом интересные статьи Троицкого «Брак и грех»
в № 15 и 17 «
Пути».]
Но он сделал огромный шаг вперед на
путях нравственного освобождения личности, на
путях открытия совести
в личности, а не
в обществе.
И вот обнаруживается, что совершенное исполнение закона и совершенная чистота не спасают, не открывают
путей в Царство Божье.
Христианство открывает
пути в Царство Божье, где нет уже закона.
На этом
пути вместе с тем окончательно преодолевается идолопоклонство, которое всегда остается
в отвлеченном монотеизме.
«Добрые дела» начинают понимать не как проявление любви к Богу и к ближнему, к живому существу, не как обнаружение благостной силы, дающей жизнь другим существам, а как способ самоспасения и самооправдания, как
путь осуществления отвлеченной идеи добра, за которое человек получает награду
в будущей жизни.
И весь вопрос
в том, чтобы открылись
пути для творческой духовной направленности
в противоположность той недуховной направленности,
в которой растрачиваются духовные силы
в половых страстях.
[См. статьи Б. Вышеславцева «Внушение и религия»
в № 21 «
Пути» и «Этика сублимации, как преодоление морализма»
в № 23 «
Пути».]
Добро и нравственная жизнь есть
путь,
в котором исходная точка и конечная точка совпадают, это есть излучающая творческая энергия.
Только Евангелие понимает это и указывает новые
пути, непонятные для закона, — любовь к врагам, неосуждение ближних и грешников, мытари и грешники впереди идут
в Царство Небесное, человек выше субботы и пр.
Но разрыв между средством и целью неправомерен
в этике уж потому, что этическое всегда есть
путь жизни, а не конечная ее цель.
И разница между ними та, что,
в то время как творческая фантазия созидательна и поднимает душу вверх, не отрицает и не извращает реальностей, а преображает их и прибавляет к ним новые реальности, т. е. есть
путь возрастания бытия, фантазмы разрушительны по своим результатам, отрицают и извращают реальности, и есть
путь от бытия к небытию.
В религиозной практике этот
путь экзотерически называется смирением.
Поэтому она вводит
в мир фантасмагорический, поэтому она есть
путь к небытию.
[См. цитированные статьи С. Троицкого
в «
Пути».]
Страх, и особенно страх, переходящий
в трусость, — плохой
путь познания вещей, установки реальностей.
Но подлинный смысл и цель любви не
в помощи ближнему, не
в добрых делах, не
в добродетелях, возвышающих любящего, не
в достижении
путем ее совершенства, а
в соединении душ,
в содружестве,
в братстве.
Даже любовь к ближнему, к человеку, несущему
в себе образ и подобие Божье, понималась исключительно как
путь самоспасения, как аскетическое упражнение
в добродетели.
В ней действует Промысел Божий, но
пути Промысла Божьего так таинственны и неисповедимы, что они могут проходить через богооставленность.
Рёскин, как известно, не хотел примириться с железными дорогами и ездил
в коляске параллельно железнодорожному
пути.
На этом
пути торжествует номинализм
в этике, который есть страшное зло, мешающее реальному преображению жизни.
Но между жизнью во времени и жизнью
в вечности лежит бездна, через которую переход возможен только лишь
путем смерти,
путем ужаса разрыва.
И вместе с тем вечность достигается лишь
путем прохождения через смерть, и смерть есть участь всего живущего
в этом мире, и, чем сложнее жизнь, чем выше уровень жизни, тем более ее подстерегает смерть.
Апокалиптическая настроенность есть настроенность,
в которой память о смерти достигает предельного напряжения, но сама смерть переживается как
путь к новой жизни.
Немыслимый как сфера объективного бытия, ад существует
в сфере субъективной и означает опыт человека и
путь человека.
Ад, бесспорно, существует, он раскрывается нам
в опыте, он может быть нашим
путем.
И есть только один
путь, который раскрыт человеку,
путь верности до конца идее «человека»,
путь вхождения
в царство духа,
в которое войдет и преображенная природа.
Отблеск утерянного рая есть
в искусстве,
в поэзии, и человек приобщается
в них к мгновениям райского блаженства через творческий экстаз, т. е. через свой творческий
путь вверх.
Но и
в нем райское достигается через творчество человека, через
путь человека, а не через возврат к первоначальной природе.
Этика из учения о добре превращается
в учение о сверхдобре, о
путях к Царству Божьему.
Мы тронулись
в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Неточные совпадения
Он видит: Терек своенравный // Крутые роет берега; // Пред ним парит орел державный, // Стоит олень, склонив рога; // Верблюд лежит
в тени утеса, //
В лугах несется конь черкеса, // И вкруг кочующих шатров // Пасутся овцы калмыков, // Вдали — кавказские громады: // К ним
путь открыт. Пробилась брань // За их естественную грань, // Чрез их опасные преграды; // Брега Арагвы и Куры // Узрели русские шатры.
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, // На дровнях обновляет
путь; // Его лошадка, снег почуя, // Плетется рысью как-нибудь; // Бразды пушистые взрывая, // Летит кибитка удалая; // Ямщик сидит на облучке //
В тулупе,
в красном кушаке. // Вот бегает дворовый мальчик, //
В салазки жучку посадив, // Себя
в коня преобразив; // Шалун уж заморозил пальчик: // Ему и больно и смешно, // А мать грозит ему
в окно…
Она ушла. Стоит Евгений, // Как будто громом поражен. //
В какую бурю ощущений // Теперь он сердцем погружен! // Но шпор незапный звон раздался, // И муж Татьянин показался, // И здесь героя моего, //
В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда. За ним // Довольно мы
путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (не правда ли?) пора!
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне
в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и
в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне
в новый
путь // От жизни прошлой отдохнуть.
Татьяна долго
в келье модной // Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно
в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается
в обратный
путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.