Неточные совпадения
Историзм, в котором память непомерно перегружена и отяжелена и
все превращено в чуждый объект, есть декаданс и гибель философии, так
же как натурализм и психологизм.
Так
же бесплодны и не нужны
все учения о Боге, которые не учат о благодатном действии Бога на человека и мир.
Из
всех родов познания познание этическое есть наиболее бесстрашное и наиболее горькое, ибо в нем раскрывается ценность и смысл жизни и в нем
же разверзается грех и зло.
Нравственный
же акт, который совершается относительно
всей жизни,
всех ее ценностей, связан с полнотой духовной жизни человека.
В последнюю
же целостность и полноту входит
весь пережитый опыт, опыт о добре и зле, опыт раздвоения и оценки, опыт боли и страдания.
Телеологическая точка зрения, соединенная с учением о свободе воли, может быть формулирована так: человек должен подчинить свою жизнь поставленной ему верховной цели и ей иерархически подчинить
все остальные нижепоставленные цели, свобода
же воли дает ему возможность подчинить свою жизнь этому верховному благу.
Свобода
же, сопротивляющаяся беспредельной власти закона во
всех сферах жизни, есть, наоборот, выражение закона малого числа, она прежде
всего интересна для духовной аристократии, составляющей меньшинство.
Но закон совершенствуется, улучшается, оставаясь
все тем
же принципом.
Этика
же христианская более индивидуальна, чем социальна, для нее человеческая душа стоит больше, чем
все царства мира.
И различие тут нужно видеть прежде
всего в том, что христианская любовь конкретна и лична, гуманистическая
же любовь отвлеченна и безлична, что для христианской любви дороже
всего человек, для гуманистической
же любви дороже
всего «идея», хотя бы то была «идея» человечества и человеческого блага.
«Ищите
же прежде Царства Божия и правды Его, и это
все приложится вам».
Мир
же требует прежде
всего любви к близким, к отцу, к матери, к жене.
Мир
же прежде
всего уважает богатых, воздает им почести, считает их первыми.
Мир
же прежде
всего любит суд и нуждается в суде и плохо понимает спасение, хотя нуждается в нем более
всего.
Прежде
всего этого нельзя сказать уже потому, что никогда не бывает одних и тех
же условий.
Это
все то
же основное противоречие творчества в греховном мире.
Творчество щедро, жертвенно, оно отдает свою силу, похоть
же всего требует для себя, она жадна и ненасытима, вампирична.
Красота
же есть образ творческой энергии, излучающейся на
весь мир и преображающей мир.
Так
же ценности порядка религиозного, связанные со спасением человека для вечности и достижением им совершенства, перестают быть выделенными в особую область, как бы извне господствующую над
всей жизнью, и распространяются на
всю полноту жизни как глубочайшая основа
всей жизни.
Закон
же и норма знают элементарные и нетрагические случаи жизни — не следует убивать, красть, развратничать и т. п., и это одинаково для
всех людей.
Это есть в новой форме поставленный
все тот
же парадокс зла.
Совесть
же, совершающая оценку и произносящая суждения, должна быть свободна от
всего вне ее находящегося, внешнего для нее, т. е. она подвергается лишь действию Божьей благодати, послушна лишь воспоминанию о горнем божественном мире.
Так человек должен христиански-просветленно, с духовным смирением пережить смерть близкого человека, но он
же должен был
все сделать, чтобы смерть эта не наступила.
Смысл
же войны, как и
всех больших исторических событий, обычно бывает совсем не тот, какой вкладывают в него активные деятели этих событий.
Но абсолютное право собственности, обнаруживающееся в ревности, есть такая
же ложь и фантазм, как и абсолютное право на
все.
Самой
же женщине свойственно было творческое начало по преимуществу в сфере излучения любви во
всех формах ее проявления.
Неверность
же идеалистического учения о бессмертии в том, что это духовное, идеальное, ценностное начало не образует личности на вечность, не преображает
всех сил человека для вечности, а отделяется от человека, отвлекается в идеальное небо, образует безличный и бесчеловечный дух и предает человека, человеческую личность тлению и смерти.
Иудаизм и
все почти язычество для Розанова — религии рождения, христианство
же есть религия смерти.
Императивом
же этики остается утверждение вечности, вечной жизни для каждого существа и для
всего творения.
Утверждение
же ада лишает нравственную и духовную жизнь смысла, ибо
вся она протекает под пыткой.
Совершенное отрицание хилиастической идеи есть отрицание самого парадокса,
все переносится в вечность, в потусторонность, во времени
же, в посюсторонности, остается мир внебожественный и изгнанный из рая.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот
же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот
же друг мосье Финмуш, // И тот
же шпиц, и тот
же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так
же смирен, так
же глух // И так
же ест и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И
всё одно и то
же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,