Неточные совпадения
Смысл не в объекте, входящем в мысль, и не в субъекте, конструирующем свой
мир, а в третьей, не объективной и не субъективной сфере, в духовном
мире, духовной жизни, где
все активность и духовная динамика.
Так же бесплодны и не нужны
все учения о Боге, которые не учат о благодатном действии Бога на человека и
мир.
Мир не есть бытие,
мир есть лишь состояние бытия, в котором оно отчуждается от себя и в котором
все символизируется.
Он предвидел зло и страдание
мира, который целиком вызван к жизни Его волей и находится в Его власти, предвидел
все до гибели и вечных мук многих.
Ложь пантеизма прежде
всего в том, что он принужден отрицать свободу человека и
мира.
Можно было бы сказать, что
мир идет от первоначального неразличения добра и зла через резкое различение добра и зла к окончательному неразличению добра и зла, обогащенному
всем опытом различения.
Все, что говорит социология и социальная психология, относится к
миру после грехопадения и после возникновения добра и зла.
Тогда
все было иное, не похожее и на современных дикарей, и на современный животный
мир.
Власть в
мире народилась прежде
всего как власть магическая, [На этом очень настаивает Фрэзер, который написал книгу о магическом происхождении царской власти.] и отношения властвования — магические отношения.
И нравственный порядок в
мире держится прежде
всего религиозным страхом, который потом принимает форму нравственного закона.
Этика же христианская более индивидуальна, чем социальна, для нее человеческая душа стоит больше, чем
все царства
мира.
Этика закона дорожит прежде
всего царством
мира.
Искупление есть прежде
всего примирение человека с Богом и Творцом, т. е. победа над атеизмом, над естественным отрицанием Бога из-за зла и мук
мира.
Оно устраняет неисчислимое количество табу, побеждает внешний страх нечистоты,
все переносит в глубину человеческого сердца, переворачивает
все иерархии, установленные в
мире.
Евангельская этика, этика искупления во
всем противоположна
миру.
Но
вся жизнь
мира основана на том, что прежде
всего ищут «это
все», то, что должно «приложиться», а не «Царство Божье».
Нужно подняться на высоту, выйти из ямы эгоцентризма, чтобы увидеть
мир в истинном свете, чтобы
все получило правильные очертания, чтобы увидеть горизонт.
И Конфуций, и Будда, и стоики, и
все мудрецы
мира искали покоя для человека, свободы от традиция и муки.
Оно может захватить
все человеческое существо до глубины, может привести к смерти, может привести к отрицанию и Бога, и
мира, и человека.
Евангелие открывает абсолютную жизнь Царства Божьего, и в нем
все оказывается непохожим на относительную жизнь
мира.
Не убий, не укради, не прелюбодействуй —
все это может быть нормой, правилом для грешной жизни
мира,
все это относительно к ней.
Все делается необычным, непохожим на то, чем живет
мир и чем дорожит
мир.
Мир же требует прежде
всего любви к близким, к отцу, к матери, к жене.
Мир же прежде
всего уважает богатых, воздает им почести, считает их первыми.
Мир же прежде
всего любит суд и нуждается в суде и плохо понимает спасение, хотя нуждается в нем более
всего.
Это есть прежде
всего мое внутреннее познание, еще неведомое
миру и не выраженное для
мира, сокровенное.
Это
все то же основное противоречие творчества в греховном
мире.
Это видно в судьбе творческих гениев и творческом движении духа в истории, в историческом развитии, в судьбе пророчества и святости в
мире, в судьбе
всех озарений,
всех интуиций,
всех первородных идей.
Нельзя сравнивать охлажденных результатов
всех революций
мира с пламенем и горением в момент их зарождения.
Есть ли
вся борьба, которую ведет в
мире добро, подлинная жизнь, первожизнь?
Не убий — абсолютная норма, одинаковая для
всех людей, но иногда человек трагически берет на себя вину убийства для того, чтобы убийства было меньше в
мире и чтобы величайшие ценности были сохранены и утверждены.
Совесть же, совершающая оценку и произносящая суждения, должна быть свободна от
всего вне ее находящегося, внешнего для нее, т. е. она подвергается лишь действию Божьей благодати, послушна лишь воспоминанию о горнем божественном
мире.
Фанатик есть человек, неспособный вместить больше одной мысли, видящий
все по прямой линии и не поворачивающий головы, чтобы увидеть
всю сложность и многообразие Божьего
мира.
Человек, одержимый фантазмами и порождающий фантазмы, не имеет перспективы
мира, в которой
все реальности стоят на месте и находятся в соотношении, соответствующем бытию, структуре бытия.
В
мире фантасмагорическом
все реальности смещены со своих мест и извращены, структура бытия нарушена и
все отнесено к эгоцентрическому существу, одержимому теми или иными страстями.
И вот
все греховные страсти создают свои
миры фантазм, нарушают и разрушают первичное чувство реальности, делают человека антиреалистом, идеалистом в дурном смысле слова.
Самолюбие создает свой фантасмагорический
мир, в котором
все реальности смещены.
А так как самолюбие в большей или меньшей степени свойственно
всем людям — это есть рана первородного греха, — то
все люди в большей или меньшей степени живут в фантасмагорическом
мире.
Все состояния, производные от радикального греха самолюбия и эгоцентризма, — разнообразные формы ressentiment, честолюбие, властолюбие, зависть, ревность, обида — создают свои фантасмагорические
миры и разрушают реальности.
Вся мировая литература свидетельствует о фантасмагорическом
мире, созданном похотью пола.
А так как страх в той или иной степени и в том или ином отношении свойствен
всем людям, то можно сказать, что человек в этом грешном
мире вообще неверно распознает реальности и
все его перспективы жизни искажены фантазмами.
Трусость, которая во
всем ищет поводов для страха, всегда создает фантасмагорический
мир.
Страх болезней сам становится болезнью и начинает повсюду видеть несуществующую опасность заразы, населяет
мир бациллами, со
всех сторон атакующими человека, парализует возможность здравого восприятия своего тела и нормального к нему отношения.
Создание фантасмагорического
мира есть также ослабление и уничтожение правдивости, прежде
всего правдивости в отношении к самому себе.
Все учение Платона об Эросе носит характер отвлечённый — отвлечения через восхождение по ступеням от
мира чувственного, где даны живые существа, к
миру идейному, где возможна лишь любовь к идее, к истине, к красоте, к высшему благу.
В
мире падшем и греховном сострадание более
всего свидетельствует о существовании другого
мира и памяти о нем.
В
мире нарождается новая мораль сострадания к человеку, к животному, ко всякой твари, ко
всему, кто испытывает боль.
Государство принадлежит греховному
миру, и оно ни в чем не походит на Царство Божье, где
все по-иному.
Мистическая, духовная церковь есть охристовленный космос, охристовленная и облагодатствованная душа
мира, и государство есть лишь ее подчиненная часть, как и
все, часть, наименее охристовленная и облагодатствованная, наиболее находящаяся во власти греха и, следовательно, закона.
Она действует в
мире, в темной греховной среде, и
все ее нравственные оценки и действия усложнены многообразием и относительностью мировой жизни и представляют затруднения для совести.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину
всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Татьяна с ключницей простилась // За воротами. Через день // Уж утром рано вновь явилась // Она в оставленную сень, // И в молчаливом кабинете, // Забыв на время
всё на свете, // Осталась наконец одна, // И долго плакала она. // Потом за книги принялася. // Сперва ей было не до них, // Но показался выбор их // Ей странен. Чтенью предалася // Татьяна жадною душой; // И ей открылся
мир иной.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный
мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, //
Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где, Бог весть. Пропал и след.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать
всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный
миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…
— Да не позабудьте, Иван Григорьевич, — подхватил Собакевич, — нужно будет свидетелей, хотя по два с каждой стороны. Пошлите теперь же к прокурору, он человек праздный и, верно, сидит дома, за него
все делает стряпчий Золотуха, первейший хапуга в
мире. Инспектор врачебной управы, он также человек праздный и, верно, дома, если не поехал куда-нибудь играть в карты, да еще тут много есть, кто поближе, — Трухачевский, Бегушкин, они
все даром бременят землю!