Неточные совпадения
Но можно ли сказать, что учение Платона об идеях устарело от успехов естественных наук XIX и XX
веков?
Оно гораздо более устойчиво, чем результаты естественных наук XIX и XX
веков, более вечно, ибо более о вечном.
И это совсем не есть порождение позитивизма XIX и XX
веков, совсем не в О. Конте и Дюркгейме тут дело.
Социальная этика XIX и XX
веков, которая в жизни общества видит источник нравственных различений и оценок и утверждает социальный характер добра и зла, совершенно явно вращается в порочном кругу.
В человеке глубоко заложено воспоминание об утерянном рае, о золотом
веке, чувство вины и греха и мечта о возвращении в рай, о Царстве Божьем, которое иногда принимает форму утопии земного рая.
Это делается все яснее для современной науки и философии и совершенно опровергает старые теории эволюции и прогресса, господствовавшие в XIX
веке.
Бёме и Паскаля, в XIX
веке Бахофена, Л. Фейербаха, Киркегардта, в наше время М. Шелера.
Психологический индивидуализм, столь характерный для XIX и XX
веков, менее всего означает торжество личности и персонализма.
Поразительно, что в XIX и XX
веках человек позволил убедить себя в том, что он получил свою нравственную жизнь, свое различение между добром и злом, свою ценность целиком от общества.
Но методы и основные принципы исследования определялись эволюционной теорией второй половины XIX
века.
Совсем не в результате научного исследования, которое, в сущности, было невозможно, а в результате предвзятого философского принципа полагали, что человек был сначала в диком полузверином состоянии и потом постепенно цивилизовался до человека XIX
века.
Церковь еще в первые
века осудила резкое выделение святых, праведных, спасенных («Пастырь» Эрмы, споры вокруг Ипполита, Каллиста, монтанизма).
Ценность индивидуального и индивидуальности этика раскрывает с большим трудом, и только в сознании XIX
века это было завоевано.
Нельзя сравнивать развитой протестантизм XVII, XVIII и XIX
веков, прошедший через Меланхтона, с пламенным горением, с пламенным духом Лютера.
Против лжи в нашей нравственной жизни страстно противились в XIX
веке Л. Толстой, Ибсен, Ницше, Киркегардт.
Слишком известна условная ложь суждений представителей одних национальностей о представителях других национальностей, одного сословия — о представителях других сословий, тут
веками накопляется ложь, которая в сознании национальном и классовом приобретает характер нормативный, почитается за добро.
Веками сложилось убеждение, что фанатик веры, беспощадный обличитель ересей и еретиков наиболее верующий человек, и его уважают те, которые считают свою собственную веру слабой.
Аналогичное явление было во французской революции, где сознание было связано с рационалистической просветительной философией XVIII
века.
Социальный вопрос, который во всей остроте был поставлен лишь в XIX
веке, ибо лишь в этом
веке обнаружились все социальные противоположности и противоречия, имеет свой источник в Библии.
Экономизм, извращающий иерархию ценностей, совсем не Маркс выдумал, он взял его из жизни общества XIX
века.
Головокружительные успехи техники в XIX и XX
веках обозначают самую большую революцию в истории человечества, более глубокую, чем все революции политические, радикальное изменение всего ритма человеческой жизни, отрыв от природного, космического ритма и возникновение нового, определяемого машинами ритма.
В
век техники невозможна уже великая архитектура.
Это недостаточно предвидел Маркс, у которого не было воображения, которое помогло бы ему предвидеть успехи техники в XX
веке, и он был слишком погружен в ограниченную действительность середины XIX
века.
В сознании XIX и XX
веков потускнел и почти исчез идеал человека.
Нечувствительность к смерти, забвение о смерти, свойственные этике XIX и XX
веков, означают нечувствительность к личности и ее вечной судьбе.
Веками «добрые», познавшие спасение, утверждали и укрепляли концепцию ада.
[В XIX
веке своеобразным оригенистом был Jean Reynard.
Сказание о золотом
веке в мире языческом было сказанием о рае.
Языческое мифологическое сознание знает золотой
век, рай в прошлом, но не знает мессианского ожидания рая в будущем.
Но и на земле извергнутый из рая человек не только вспоминает о золотом
веке, но и способен переживать минуты райского блаженства в созерцании Бога, истины и красоты в любви, в творческом экстазе.
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья // Не жалуете никогда: // Ан вот беда. // На что вам лучшего пророка? // Твердила я: в любви не будет в этой прока // Ни во́
веки веков. // Как все московские, ваш батюшка таков: // Желал бы зятя он с звездами, да с чинами, // А при звездах не все богаты, между нами; // Ну разумеется, к тому б // И деньги, чтоб пожить, чтоб мог давать он ба́лы; // Вот, например, полковник Скалозуб: // И золотой мешок, и метит в генералы.
«Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во
веки веков», смиренно и певуче ответил старичок-священник, продолжая перебирать что-то на аналое. И, наполняя всю церковь от окон до сводов, стройно и широко поднялся, усилился, остановился на мгновение и тихо замер полный аккорд невидимого клира.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати
веков кумир!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился
век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый
век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой
век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю:
век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…