Неточные совпадения
Между тем как основной вопрос познания
есть вопрос об отношении между трансцендентальным сознанием или гносеологическим субъектом и человеком,
живой и конкретной человеческой личностью.
Мне, как
живому конкретному существу, как человеку, поставившему себе дерзновенную задачу познавать, нисколько не легче от того, что существует трансцендентальное сознание, что в нем
есть a priori, что скептицизм и релятивизм в этой внечеловеческой сфере побеждены извечно.
Но менее всего личность
есть отвлеченная идея и норма, подавляющая и порабощающая
живое, индивидуальное, конкретное существо.
Если бы человек мог творить
живые существа, то эти
живые существа не
были бы Божьим творением и не имели бы в себе образа и подобия Божьего.
Этика Канта
есть законническая этика потому, что она интересуется общеобязательным нравственным законом, нравственно-разумной природой человека, одинаковой у всех, и совершенно не интересуется самим
живым человеком, его нравственным опытом, его духовной борьбой, его судьбой.
Тип моралиста
есть тип законника, не желающего знать индивидуального человека, личности,
живого существа.
Так и должно
быть, если человек,
живое существо выше «субботы», отвлеченной идеи добра.
Любовь может
быть направлена лишь на
живое существо, на личность, а не на отвлеченное добро.
[Очень тонкие
есть замечания в книге М. Шелера «Wesen und Formen der Sympatie».] Руководиться в своих нравственных актах любовью к добру, а не к человеку, к
живым существам и значит практиковать этику, противоположную христианской, евангельской,
быть фарисеем и законником.
И
есть двоякое отношение к ближнему, к
живому существу, обладающему самоценностью.
Фанатик всегда «идеалист» в том смысле, что «идея» для него выше человека,
живого существа, и он готов насиловать, истязать, пытать и убивать людей во имя «идеи», все равно,
будет ли это «идеей» Бога и теократии или справедливости и коммунистического строя.
В аскезе
есть своя правда, без которой невозможна нравственная жизнь, но фанатизм аскезы
есть ненависть к жизни и вражда к
живым людям.
Но в действительности фанатик веры
есть человек, одержимый своей идеей и в нее верующий беззаветно, а вовсе не человек, находящийся в общении с
живым Богом.
Есть волевые токи и энергия, которые насилуют души людей и даже убивают души, оставляя тело
живым.
Христианство укрепилось и победило через аскетическое отношение к космической жизни, через отталкивание от природного и тварного, хотя бы то
был природный, тварный человек, и совсем не выработало этики любви к космическому, к тварному, ко всему
живому.
Это
есть любовь к идее, а не к
живому существу.
Живой, личный Бог не требует себе человеческих жертвоприношений, он требует, чтобы любовь к Нему
была вместе с тем и любовью к людям, к ближнему, милостью к твари.
И отвлеченная любовь к человеку не должна
быть отрицанием любви к «ближнему», к встречающимся в жизни
живым существам.
Личность,
живое индивидуальное существо не может
быть средством и орудием осуществления сверхличного общего, универсального, идеи.
Есть момент, когда лицо покойного бывает красивее, гармоничнее, чем оно
было у
живого.
…что и для вас самих будет очень выгодно перевесть, например, на мое имя всех умерших душ, какие по сказкам последней ревизии числятся в имениях ваших, так, чтобы я за них платил подати. А чтобы не подать какого соблазна, то передачу эту вы совершите посредством купчей крепости, как бы эти души
были живые.
«Соседка, слышала ль ты добрую молву?» // Вбежавши, Крысе Мышь сказала: — // «Ведь кошка, говорят, попалась в когти льву? // Вот отдохнуть и нам пора настала!» — // «Не радуйся, мой свет», // Ей Крыса говорит в ответ: // «И не надейся попустому! // Коль до когтей у них дойдёт, // То, верно, льву не
быть живому: // Сильнее кошки зверя нет!»
Если б не эта тарелка, да не прислоненная к постели только что выкуренная трубка, или не сам хозяин, лежащий на ней, то можно было бы подумать, что тут никто не живет, — так все запылилось, полиняло и вообще лишено
было живых следов человеческого присутствия.
У стола в комнате Нехаевой стояла шерстяная, кругленькая старушка, она бесшумно брала в руки вещи, книги и обтирала их тряпкой. Прежде чем взять вещь, она вежливо кивала головою, а затем так осторожно вытирала ее, точно вазочка или книга
были живые и хрупкие, как цыплята. Когда Клим вошел в комнату, она зашипела на него:
Неточные совпадения
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли
были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он //
Был совершенно углублен. // То
были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор
живой, // Иль письма девы молодой.
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то и пишет: // И полны истины
живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, //
Поешь бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С каким
живым очарованьем //
Пьет обольстительный обман! // Счастливой силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной // В единый образ облеклись, // В одном Онегине слились.
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, //
Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
He мысля гордый свет забавить, // Вниманье дружбы возлюбя, // Хотел бы я тебе представить // Залог достойнее тебя, // Достойнее души прекрасной, // Святой исполненной мечты, // Поэзии
живой и ясной, // Высоких дум и простоты; // Но так и
быть — рукой пристрастной // Прими собранье пестрых глав, // Полусмешных, полупечальных, // Простонародных, идеальных, // Небрежный плод моих забав, // Бессонниц, легких вдохновений, // Незрелых и увядших лет, // Ума холодных наблюдений // И сердца горестных замет.