Неточные совпадения
Для него перестает существовать мир сущих идей и остается только мир идей о сущем, нет уже
Бога, но
есть разнообразные идеи о
Боге, которые он исследует, нет уже сущего добра и зла, но
есть разнообразные идеи о добре и зле и т. д.
Основной вопрос познания вовсе не
есть познание идей о
Боге, а познание Самого
Бога, т. е. познание в духе и самого духа.
Бог не может
быть предметом познания, потому что человек в акте познания не может возвыситься над
Богом.
Тоска по
Богу в человеческой душе и
есть тоска от невозможности остаться навеки с различением добра и зла, со смертельной горечью оценки.
Бог, как бытие в себе, не
есть «отец», не
есть «сын», в нем не происходит «рождения», но что-то выраженное в этих символах имеет абсолютное значение.
Не просто жизнь, а духовная жизнь, жизнь, поднимающаяся к
Богу, не количество жизни, а качество ее
есть высшее благо и ценность.
Если
есть различение добра и зла, если
есть зло, то неизбежно оправдание
Бога, ибо оправдание
Бога и
есть решение вопроса о происхождении зла.
И можно парадоксально даже сказать, что этика
есть не только суд над человеком, но и суд над
Богом.
[Прудон
есть тип человека, восставшего против
Бога во имя добра, справедливости, правды.
Бог и
есть бесконечная тайна, скрытая за бытием.
Творение мира Богом-Творцом
есть уже вторичный акт.
Это
есть подлинная трагедия, трагедия не только мира, но и
Бога.
Ответ
был сначала согласие на творение, а потом восстание и вражда к
Богу, возврат к первоначальному небытию.
Ибо всякое восстание против
Бога есть возврат к небытию, принявшему форму ложного фантасмагорического бытия, победа ничто над божественным светом.
Вся же природа твари сотворена
Богом и потому не может
быть названа «ничто».
Унижает ее не свобода, а зло, из свободы вытекающее, но зло это не
есть тварность, ибо оно не
Богом сотворено.
Монархическая идея
Бога есть идея самодержавного властелина.
Это
есть аспект
Бога, предшествующий христианскому откровению.
Теология, в сущности, всегда
была гораздо более антропоцентрична, чем теоцентрична, и
была более всего такой в монархической концепции
Бога.
Статическое понимание
Бога как чистого акта, не имеющего в себе потенций, самодовольного, ни в чем не нуждающегося,
есть философское, аристотелевское, а не библейское понимание
Бога.
Бог Библии,
Бог откровения совсем не
есть чистый акт, в нем раскрывается аффективная и эмоциональная жизнь, драматизм всякой жизни, внутреннее движение, но раскрывается экзотерически.
Согласно принципу апофатической теологии
Бог, конечно, не
есть добро, а сверх-добро, не совершенство, а сверх-совершснство, как он
есть не бытие, а сверх-бытие, не нечто, а ничто, и к
Богу не применимы никакие наши понятия.
Между тем как невозможно отказаться от того, что
Бог христианский
есть прежде всего
Бог жертвенной любви.
Миротворение
есть движение в
Боге, драматическое событие в божественной жизни.
Он совершается в вечности и означает не рождение
Бога, которого раньше не
было, а божественную мистерию, вечную эзотерическую жизнь Божества, вечное богорождение из Ungrund’a.
В плане вторичном, где
есть Творец и тварность,
Бог и человек, несотворенную свободу можно мыслить вне
Бога.
Трагедия в
Боге есть трагедия, связанная со свободой.
И с трагедией мира можно примириться только потому, что
есть страдание
Бога.
Мир
есть или творение бытия, которое тождественно с
Богом, или состояние бытия, некоторый фон в судьбах бытия.
Рождение в мире всегда
есть распадение и движение по линии дурной бесконечности, в
Боге же оно не означает распадения.
Искупление
есть вторичный акт миротворения, новое отношение
Бога к твари, более совершенное, полное и высшее раскрытие
Бога как жертвенной любви.
Если бы даже не
было грехопадения, то все равно
было бы воплощение Сына, раскрытие
Бога в жертве любви, т. е. новый космогонический и антропогонический момент.
Человек не свободен, если он
есть лишь явление
Бога, лишь частица Божества, и человек не свободен, если он наделен свободой Богом-Творцом и ничего божественного в себе не заключает, и он не свободен, если зло проистекает от злого
бога, от материи, в зависимость от которой он попадает.
Благодать же исходит от
Бога, а не от человека и не означает обращения человека к
Богу, победу самого человека над злом и тьмой, не
есть ответ человека
Богу.
Рай представляется блаженной жизнью, в которой космос
был в человеке, а человек
был в
Боге.
Бог есть лишь питающая сила.
Сказание о рае выражено так, будто
был только Бог-Отец, и даже не Бог-Отец, ибо без Сына нет Отца, а
Бог — творческая сила.
Совсем не само познание
есть грех и отпадение от
Бога.
Гегель говорит о «несчастном сознании», которое
есть раздвоение, для которого
Бог стал трансцендентным, но правильнее
было бы сказать, что всякое сознание
есть несчастное сознание.
Парадокс зла заключается в том, что или зло находится в руке Божьей и зависит от
Бога, и тогда оно нужно для целей добра, или зло не зависит от
Бога и
Бог бессилен перед злом, и тогда добро не
есть окончательная онтологическая сила.
Есть парадокс терпимости
Бога к злу, в который недостаточно вдумываются.
Пока
есть грех, не может не
быть страха, страха перед
Богом, перед высшим судом.
Страх человека перед
Богом есть страх человека перед самим собой, перед разверзающейся в нем бездной небытия…
Хочет ли
Бог добра, или добро
есть то, чего хочет
Бог?
В действительности такого вопроса ставить нельзя: одинаково неверно и что
Бог связан добром, и что добро
есть то, чего
Бог хочет.
Если теодицея
есть суд над
Богом с точки зрения нашего добра, то она
есть ложная проблема.
Но теодицея
есть оправдание
Бога не с точки зрения нашего добра, а с точки зрения возникновения самого различения между добром и злом.
Суда над
Богом быть не может, ибо Он
есть источник всех ценностей, с точки зрения которых происходит суд.
Теодицея
есть лишь защита
Бога от человеческих понятий о
Боге, от возведенной на Него клеветы.
— Ба! А ведь, пожалуй, ты прав. Ах, я ослица, — вскинулся вдруг Федор Павлович, слегка ударив себя по лбу. — Ну, так пусть стоит твой монастырек, Алешка, коли так. А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться. Знаешь ли, Иван, что это самим Богом должно быть непременно нарочно так устроено? Иван, говори:
есть Бог или нет? Стой: наверно говори, серьезно говори! Чего опять смеешься?
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя,
был глуп и нем.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Но, может
быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —