Неточные совпадения
Между тем как невозможно отказаться от того, что Бог христианский
есть прежде всего Бог жертвенной
любви.
Искупление
есть вторичный акт миротворения, новое отношение Бога к твари, более совершенное, полное и высшее раскрытие Бога как жертвенной
любви.
Если бы даже не
было грехопадения, то все равно
было бы воплощение Сына, раскрытие Бога в жертве
любви, т. е. новый космогонический и антропогонический момент.
И вместе с тем страх должен
быть преодолен, совершенная
любовь изгоняет страх.
Между тем как
есть должная, Богом назначенная
любовь человека к себе как Божьей твари,
любовь в себе к образу и подобию Божьему.
Человек
есть существо принципиально раздвоенное, совмещающее противоположности,
любовь и ненависть, чистоту и нечистоту, сосредоточенность и рассеянность и т. п.
Но если у меня нет
любви к ближнему, то я во всяком случае должен исполнить закон по отношению к ближнему, должен
быть справедлив и честен по отношению к нему.
Любовь может
быть направлена лишь на живое существо, на личность, а не на отвлеченное добро.
[Очень тонкие
есть замечания в книге М. Шелера «Wesen und Formen der Sympatie».] Руководиться в своих нравственных актах
любовью к добру, а не к человеку, к живым существам и значит практиковать этику, противоположную христианской, евангельской,
быть фарисеем и законником.
Выше же
любви к ближнему, к человеку стоит лишь
любовь к Богу, который тоже
есть конкретное существо, личность, а не отвлеченная идея добра.
И различие тут нужно видеть прежде всего в том, что христианская
любовь конкретна и лична, гуманистическая же
любовь отвлеченна и безлична, что для христианской
любви дороже всего человек, для гуманистической же
любви дороже всего «идея», хотя бы то
была «идея» человечества и человеческого блага.
Любовь не требует и не ждет награды, она сама уже
есть награда,
есть просветление и преображение бытия,
есть луч райского бытия.
Любовь есть разделение жизни в Боге, в благодатной помощи Божьей.
Жалость не
есть самое последнее и высшее, выше
любовь,
любовь к другому в Боге.
Любовь и
есть видение другого в Боге и утверждение его для вечной жизни, излучение силы, необходимой для этой вечной жизни.
Атеизм может
быть прощен, и он может означать замутненную
любовь к правде.
Даже у такого пламенного и значительного мыслителя, как Киркегардт,
есть элемент нехристианского максимализма, максимализма безблагодатного, противоположного
любви.
Любовь есть сила, излучение благостной, дающей жизнь энергии.
Буддизм признает сострадание, но отрицает
любовь, ибо сострадание может
быть путем избавления от муки бытия,
любовь же утверждает бытие и, следовательно, муку,
любовь умножает скорбь и страдания.
Только Христова благодатная
любовь есть выход из этого круга.
Есть первичная творческая интуиция, творческий замысел художника, когда ему звучит симфония, предстоит живописный образ или образ поэтический, внутреннее, не выраженное еще открытие и изобретение, внутренний творческий акт
любви к человеку, тоже ни в чем еще не выраженной.
Добрые дела
есть ведь также охлаждение творческого огня
любви в человеческом сердце, как философская книга
есть охлаждение творческого огня познания в человеческом духе.
Не страх наказания и ада, а бескорыстная и отрешенная
любовь к Богу и божественному в жизни, к правде и совершенству, к положительной ценности должна
быть признана положительным нравственным мотивом.
Тогда она требует отречения и жертвы всяким творческим вдохновением, хотя бы то
было вдохновение
любви к ближнему, во имя отвлеченной идеи личного совершенства и богопослушания.
Любовь есть как бы универсальная энергия жизни, обладающая способностью превращать злые страсти в страсти творческие.
Любовь, как добрые дела, полезные для спасения души, не может
быть источником творчества, творческого отношения к жизни, не может
быть излучением энергии, дающей жизнь и просветляющей жизнь.
Любовь есть не только источник творчества, но сама
любовь к ближнему, к человеку
есть уже творчество,
есть излучение творческой энергии, обладающей радиоактивностью.
Любовь есть радий в духовном мире.
Любовь есть благодатная, излучающая энергия.
Понимание же
любви к ближнему как средства для спасения души
есть величайшее извращение природы
любви, непонимание
любви.
На этой почве порождается религиозный формализм и религиозное фарисейство, которое всегда
есть отрицание
любви.
Всякое наслаждение, свободное от похоти и связанное с
любовью к предметной ценности,
есть воспоминание рая или предвкушение рая, и оно вырывает из оков греховности.
Есть творческая сила власти и
есть похоть власти,
есть жертвенная сила
любви и похоть
любви.
Всякий творческий акт наш, совершенный в отношении к людям, акт
любви, жалости, помощи, миротворения, не только
есть будущее, он
есть вечное.
Вне же Царства Божьего, царства благодати, свободы и
любви, абсолютное добро, не допускающее существования зла,
есть всегда тирания, царство великого инквизитора и антихриста.
Мы можем смело сказать, что
любовь есть жизнь в себе, первожизнь, что творчество
есть жизнь в себе, первожизнь, что созерцание духовного мира
есть жизнь в себе, первожизнь.
Созерцание только и можно понять как
любовь, как экстаз
любви,
любовь же всегда
есть творчество.
Этика творчества
есть этика борьбы и созерцания, этика
любви в борьбе и в созерцании.
Гордый уход духа от мира и людей в горние высоты и скупость, нежелание разделить с другими свои богатства
есть нехристианская настроенность, недостаток
любви и, в конце концов, недостаток творчества, ибо творчество щедро и отдает.
И вот трагизм нравственной жизни, как
было уже сказано, совсем не в столкновении добра и зла, божественного и дьявольского, трагизм прежде всего в столкновении одного добра с другим добром, одной ценности с другой ценностью —
любви к Богу и
любви к человеку,
любви к отечеству и
любви к близким,
любви к науке или искусству и
любви и жалости к человеку и т. п.
Но
любовь к познанию или искусству,
любовь к отечеству или культуре имеет нравственную ценность и должна
быть признана добром, если добро понимать целостно.
Если трагедия
любви возникла от столкновения ценности
любви с социальными институтами, связывающими человека, с порабощающей волей родителей, с невозможностью развода, с боязнью общественного мнения и пр., то это не
есть еще чистая и вечная стихия трагического.
Но
есть трагическое в самой
любви, а не в столкновении ее с социальной средой, где все временное и преходящее, и это и
есть чистая трагедия.
Трагедия
любви Тристана и Изольды или Ромео и Джульетты заключает в себе элемент вечного трагизма
любви, который
есть связь
любви со смертью, но он замутнен и осложнен столкновениями с социальной средой.
Трагична не только неразделенная
любовь, но,
быть может, еще трагичнее и
любовь разделенная.
Так, если
любовь будет освобождена от социальных уз, социальных предрассудков и насилий, то это нужно не для того, чтобы люди могли наслаждаться
любовью и удовлетворять свои желания, а для того, чтобы обнаружился внутренний трагизм, серьезность и глубина
любви.
Есть условно-лживая риторика
любви, справедливости, науки,
есть условно-риторическое отношение к самой идее Бога.
Не определяйся в своих нравственных суждениях и действиях аффектом страха, побеждай духовно страх, определяйся чистым стремлением к высоте, к божественному, к чистой
любви — это
есть абсолютный нравственный императив.
Достижение божественной высоты и совершенства, божественной
любви совсем не
есть средство избежать гибели и достигнуть блаженства, но
есть самоцель,
есть само спасение и блаженство.
На этой почве создалось настолько прочное и обширное царство пошлости, что скоро невозможно
будет повторять слова
любви.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес //
Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, //
Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!