Неточные совпадения
Христианское откровение открывает
Бога в аспекте жертвенной
любви, но жертвенная
любовь говорит совсем не о самодостаточности божественной жизни, она говорит о потребности выхода в другого.
Между тем как невозможно отказаться от того, что
Бог христианский есть прежде всего
Бог жертвенной
любви.
Искупление есть вторичный акт миротворения, новое отношение
Бога к твари, более совершенное, полное и высшее раскрытие
Бога как жертвенной
любви.
Если бы даже не было грехопадения, то все равно было бы воплощение Сына, раскрытие
Бога в жертве
любви, т. е. новый космогонический и антропогонический момент.
Правда, могут сказать, что в райской жизни присутствовал Бог-Слово, но Слово не воплощенное и не вочеловечившееся, не приносящее жертвы
любви.
Бог сам открывает себя нам как источник ценностей, как бесконечную
любовь.
Бог же как личность предполагает свое другое, другую личность, есть
любовь и жертва.
Между тем как есть должная,
Богом назначенная
любовь человека к себе как Божьей твари,
любовь в себе к образу и подобию Божьему.
Выше же
любви к ближнему, к человеку стоит лишь
любовь к
Богу, который тоже есть конкретное существо, личность, а не отвлеченная идея добра.
Любовью к
Богу и
любовью к человеку исчерпывается евангельская мораль, все же остальное не специфически евангельское и лишь подтверждает закон.
«Добрые дела» начинают понимать не как проявление
любви к
Богу и к ближнему, к живому существу, не как обнаружение благостной силы, дающей жизнь другим существам, а как способ самоспасения и самооправдания, как путь осуществления отвлеченной идеи добра, за которое человек получает награду в будущей жизни.
Любовь есть разделение жизни в
Боге, в благодатной помощи Божьей.
Жалость не есть самое последнее и высшее, выше
любовь,
любовь к другому в
Боге.
Жалость неизбежно входит в
любовь, но
любовь превышает жалость, ибо знает другого в
Боге.
Любовь и есть видение другого в
Боге и утверждение его для вечной жизни, излучение силы, необходимой для этой вечной жизни.
Но ложно, безобразно и бесчеловечно то понимание христианства, которое отрицает сострадание во имя искупляющего смысла страдания, во имя
любви к
Богу.
Не страх наказания и ада, а бескорыстная и отрешенная
любовь к
Богу и божественному в жизни, к правде и совершенству, к положительной ценности должна быть признана положительным нравственным мотивом.
Творческая этика требует
любви в каждом человеке к его творческому лику, образу и подобию Божьему в нем, т. е. к самому человеку, как к самоценности, а не только к
Богу в нем, не только к добру в нем, к истине в нем, к сверхчеловеческому в нем.
Но созерцание
Бога, который есть
любовь, есть творческий ответ на призыв Божий.
Это созерцание, этот экстаз
любви возможен не только в отношении к
Богу и горнему миру, но в отношении к природе и людям.
И вот трагизм нравственной жизни, как было уже сказано, совсем не в столкновении добра и зла, божественного и дьявольского, трагизм прежде всего в столкновении одного добра с другим добром, одной ценности с другой ценностью —
любви к
Богу и
любви к человеку,
любви к отечеству и
любви к близким,
любви к науке или искусству и
любви и жалости к человеку и т. п.
Чистая трагедия возникает, когда люди совершенно свободны и когда происходит столкновение ценностей — ценности
любви с ценностью свободы, или творческого призвания, или высшей ценности
любви к
Богу и божественному совершенству, когда приходится бороться за вечный богоподобный образ человека, с которым
любовь связана, но с которым она может и вступить в конфликт.
Есть условно-лживая риторика
любви, справедливости, науки, есть условно-риторическое отношение к самой идее
Бога.
Инквизиция утверждалась во имя веры в
Бога, во имя
любви к людям и заботы о их спасении.
Все идеи обладают способностью превратиться в источник фанатического помешательства — идея
Бога, идея нравственного совершенства, идея справедливости, идея
любви, свободы, науки.
И вот в этом случае живой
Бог, живое совершенство, живая справедливость,
любовь, свобода, наука исчезают, ибо все живое существует лишь в полноте, в гармоническом соотношении частей в целом.
И необходимо побеждать в себе злую волю к отрицанию ересей и обличению еретиков во имя полноты Божественной истины, во имя общения с
Богом, во имя свободы и
любви.
Духовная и нравственная жизнь человека определялась страхом перед
Богом и перед добром, а не священным ужасом перед Божьей тайной, не тоской по Божьей правде, не
любовью к
Богу и Божьему добру.
Любовь есть всегда
любовь к личности, видение этой личности в
Боге и утверждение вечной жизни этой личности через излучающуюся энергию.
В конце концов возможной оказывается только
любовь к
Богу, она есть единственная цель.
Личная
любовь к человеку, к ближнему, к твари считается даже опасной для личного спасения и отклоняющей от
любви к
Богу.
Она свидетельствует о том, что полнота богочеловеческой истины не была вмещена христианским человечеством, что человеку трудно соединить
любовь к
Богу с
любовью к человеку,
любовь к Творцу с
любовью к твари.
Говорят, что это есть
любовь к
Богу, которая выше
любви к людям.
Живой, личный
Бог не требует себе человеческих жертвоприношений, он требует, чтобы
любовь к Нему была вместе с тем и
любовью к людям, к ближнему, милостью к твари.
И от
Бога человек получает силу, чтобы любить человека и тварь
любовью творческой и просветленной, чтобы осуществлять правду в мире.
Любовь определяется не отношением естественного к сверхъестественному, а отношением личности к личности, отношением личности человека к личности
Бога, отношением одного человека к личности другого человека.
Христианство в принципе разрешает его откровением о богочеловечестве и богочеловеческой
любви, о
любви к
Богу и
любви к людям, хотя трагический конфликт остается и изживается лишь в опыте и творчестве.
Любовь к идеям, к ценностям, к истине, к добру, к красоте есть лишь неосознанное и несовершенное выражение
любви к
Богу, к божественному.
Бога нужно любить больше, чем ближнего, чем человека, и в
любви к
Богу нужно черпать силы для
любви к человеку.
Во имя
любви к
Богу можно пожертвовать
любовью к ближнему, и это может выразиться в том, что в трагическом конфликте человек поставит
любовь к истине и правде выше
любви к ближнему.
Единственный «дальний», который становится «ближним», есть живой
Бог, и Он требует
любви к «ближнему», соединяя в богочеловеческой жизни
любовь к
Богу и
любовь к человеку.
И
любовь к ценностям, к истине, справедливости, красоте должна быть понята как выражение в мире
любви к
Богу, к божественному.
Во имя
любви творят много зла — и во имя
любви к
Богу, и во имя
любви к человеку, и во имя
любви к добру и к идее, особенно во имя
любви к добру и к идее.
Любовь к
Богу должна быть бесконечной, но когда она превращается в
любовь к отвлеченной идее
Бога, то она истребительна в своих последствиях.
Я уже определил сострадание как соединение со страдающею тварью в ее богооставленности,
любовь же — как соединение с тварью в Боге-Творце.
Для
Бога человеческая личность есть цель, есть его Друг, от которого он ждет ответной
любви и творческого подвига.
Для человека
Бог есть цель, предмет его
любви, тот, во имя кого он совершает творческие акты.
Все, что делает человек из страха ада, а не из
любви к
Богу и к совершенной жизни, лишено всякого религиозного значения, хотя в прошлом этот мотив был наиболее использован для религиозной жизни.
Если существует ад и угрожает мне, то бескорыстная
любовь к
Богу для меня невозможна, то я определяюсь не стремлением к совершенству, а стремлением избежать адских мук.
Была глубокая правда у тех мистиков, которые выражали согласие на адские муки и гибель во имя
любви к
Богу.
Неточные совпадения
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо
любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он про то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь
бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе // Всю повесть о твоей судьбе.
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про
любовь; // А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно,
Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, // А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
Недвижим он лежал, и странен // Был томный мир его чела. // Под грудь он был навылет ранен; // Дымясь, из раны кровь текла. // Тому назад одно мгновенье // В сем сердце билось вдохновенье, // Вражда, надежда и
любовь, // Играла жизнь, кипела кровь; // Теперь, как в доме опустелом, // Всё в нем и тихо и темно; // Замолкло навсегда оно. // Закрыты ставни, окна мелом // Забелены. Хозяйки нет. // А где,
Бог весть. Пропал и след.
— Вот вы о старом халате! — сказал он. — Я жду, душа замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы, а вы…
Бог с вами, Ольга! Да, я влюблен в вас и говорю, что без этого нет и прямой
любви: ни в отца, ни в мать, ни в няньку не влюбляются, а любят их…