Высокая этика чести, ставшая общедворянской, благородной вообще, полагает, что лучше обидеть, чем быть обиженным, что лучше нанести оскорбление, чем потерпеть оскорбление, она кладет в свою основу то нравственное правило, что всякое оскорбление чести должно смываться кровью, и она всегда думает, что унижает человека не то, что исходит от него, а то, что входит в него.
Даже оскорбление, которое должно смыться кровью, вовсе не есть оскорбление личности в ее единственности и своеобразии, а оскорбление в этой личности рода, семьи, сословия, армии, полка и т. д.
Оскорбление личности не может смываться кровью, кровью смывается лишь родовое оскорбление, кровь всегда связана с родом, и она есть восстание древних родовых, бессознательных инстинктов, которые сознание личности еще не победило.
С ними происходило что-то совсем необыкновенное. Постепенно, в глазах у всех солдатики начали наливаться кровью. Глаза их, доселе неподвижные, вдруг стали вращаться и выражать гнев; усы, нарисованные вкривь и вкось, встали на свои места и начали шевелиться; губы, представлявшие тонкую розовую черту, которая от бывших дождей почти уже смылась, оттопырились и изъявляли намерение нечто произнести. Появились ноздри, о которых прежде и в помине не было, и начали раздуваться и свидетельствовать о нетерпении.
Короче, я поскорее смылся оттуда, пока кому-нибудь не пришла в голову мысль отвезти меня вместе с ним к ветеринару или – что ещё хуже – отдать в приют для животных.
– Отлично! Она либо успела смыться, либо погрузилась. И если погрузилась, её сейчас же засечёт гидроакустик.
– Ага, сейчас! Просто ты опять куда-то смылся, а я потом про тебя забыла.
Короче, я поскорее смылся оттуда, пока кому-нибудь не пришла в голову мысль отвезти меня вместе с ним к ветеринару или – что ещё хуже – отдать в приют для животных.