Но если Достоевский не может быть учителем духовной дисциплины и духовного пути, если «достоевщина», как наш психологизм, должна быть в нас преодолена, то он остается в одном отношении учителем — он учит через Христа открывать
свет во тьме, открывать образ и подобие Божие в самом падшем человеке, учит любви к человеку, связанной с уважением к его свободе.
Неточные совпадения
Это —
свет Христов, который и
во тьме светит.
Но первые движения в глубину должны были быть движением
во тьме, дневной
свет душевного человеческого мира и мира материального, к которому он был обращен, начал гаснуть, а новый
свет сразу еще не возгорелся.
Шатов говорит Ставрогину: «Знаете ли вы, кто теперь
во всей земле единственный народ „богоносец“, грядущий обновить и спасти мир именем нового бога и кому единому даны ключи жизни и нового слова?» «Всякий народ до
тех пор только и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на
свете богов исключает безо всякого примирения».
Свет возгорается
во тьме.
Величие Достоевского было в
том, что он показал, как
во тьме возгорается
свет.
О! вы, счастливые народы, // Где случай вольность даровал! // Блюдите дар благой природы, // В сердцах что вечный начертал. // Се хлябь разверстая, цветами // Усыпанная, под ногами // У вас, готова вас сглотить. // Не забывай ни на минуту, // Что крепость сил в немощность люту, // Что
свет во тьму льзя претворить.
Неточные совпадения
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка вся сокрылась вдруг; // Осталася
во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее на шаткую скамью // И клонит голову свою // К ней на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский;
свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
Собакевич отвечал, что Чичиков, по его мнению, человек хороший, а что крестьян он ему продал на выбор и народ
во всех отношениях живой; но что он не ручается за
то, что случится вперед, что если они попримрут
во время трудностей переселения в дороге,
то не его вина, и в
том властен Бог, а горячек и разных смертоносных болезней есть на
свете немало, и бывают примеры, что вымирают-де целые деревни.
— Хорошо; положим, он вас оскорбил, зато вы и поквитались с ним: он вам, и вы ему. Но расставаться навсегда из пустяка, — помилуйте, на что же это похоже? Как же оставлять дело, которое только что началось? Если уже избрана цель, так тут уже нужно идти напролом. Что глядеть на
то, что человек плюется! Человек всегда плюется; да вы не отыщете теперь
во всем
свете такого, который бы не плевался.
Цитует немедленно
тех и других древних писателей и чуть только видит какой-нибудь намек или просто показалось ему намеком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними писателями запросто, задает им запросы и сам даже отвечает на них, позабывая вовсе о
том, что начал робким предположением; ему уже кажется, что он это видит, что это ясно, — и рассуждение заключено словами: «так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет!» Потом
во всеуслышанье с кафедры, — и новооткрытая истина пошла гулять по
свету, набирая себе последователей и поклонников.
Глупец я или злодей, не знаю; но
то верно, что я также очень достоин сожаления, может быть, больше, нежели она:
во мне душа испорчена
светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать.