Неточные совпадения
Антиномическая полярность русской души совмещает нигилизм с религиозной устремленностью к концу
мира, к
новому откровению,
новой земле и
новому небу.
С Достоевским нарождается в
мире новая душа,
новое мироощущение.
Человек, приобщившийся к
миру Достоевского, становится
новым человеком, ему раскрываются иные измерения бытия.
Когда Достоевский стал во весь свой рост и говорил свое творческое
новое слово, он уже был вне всех влияний и заимствований, он — единственное, небывалое в
мире творческое явление.
Достоевский открывает
новый духовный
мир, он возвращает человеку его духовную глубину.
С эпохи Возрождения, с начала
новых времен радикально меняется созерцание
мира.
Человек в
новой истории попробовал было окончательно водвориться на поверхности земли, он замкнулся в свой чисто человеческий
мир.
Но первые движения в глубину должны были быть движением во тьме, дневной свет душевного человеческого
мира и
мира материального, к которому он был обращен, начал гаснуть, а
новый свет сразу еще не возгорелся.
Пути человеческой свободы из
мира душевного, освещенного дневным светом
новой истории, переносятся в
мир духовный.
Путь свободы есть путь
нового человека христианского
мира.
С этим связано иное отношение к свободе у человека
нового христианского
мира, чем у человека античного.
Греческая трагедия, как и вершины греческой философии, указывали на неизбежность прорыва за пределы замкнутого античного
мира, они вели к
новому христианскому
миру.
Герои Достоевского знаменуют
новый момент в человеческой судьбе внутри христианского
мира, более поздний момент, чем Фауст.
И свобода, которую несет с собой
Новый Завет, не бунтует против Ветхого Завета, а лишь открывает еще высший
мир.
И русский народ сделал опыт осуществления
нового царства в
мире.
Шатов говорит Ставрогину: «Знаете ли вы, кто теперь во всей земле единственный народ „богоносец“, грядущий обновить и спасти
мир именем
нового бога и кому единому даны ключи жизни и
нового слова?» «Всякий народ до тех пор только и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения».
Она нашла это утешение в том, что ей, благодаря этому знакомству, открылся совершенно
новый мир, не имеющий ничего общего с её прошедшим, мир возвышенный, прекрасный, с высоты которого можно было спокойно смотреть на это прошедшее.
В семь часов вечера Иван Федорович вошел в вагон и полетел в Москву. «Прочь все прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва; в
новый мир, в новые места, и без оглядки!» Но вместо восторга на душу его сошел вдруг такой мрак, а в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая в Москву, он вдруг как бы очнулся.
«Да, совсем новый, другой,
новый мир», думал Нехлюдов, глядя на эти сухие, мускулистые члены, грубые домодельные одежды и загорелые, ласковые и измученные лица и чувствуя себя со всех сторон окруженным совсем новыми людьми с их серьезными интересами, радостями и страданиями настоящей трудовой и человеческой жизни.
Неточные совпадения
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И
новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета // Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, // И
мира новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.
Сначала он принялся угождать во всяких незаметных мелочах: рассмотрел внимательно чинку перьев, какими писал он, и, приготовивши несколько по образцу их, клал ему всякий раз их под руку; сдувал и сметал со стола его песок и табак; завел
новую тряпку для его чернильницы; отыскал где-то его шапку, прескверную шапку, какая когда-либо существовала в
мире, и всякий раз клал ее возле него за минуту до окончания присутствия; чистил ему спину, если тот запачкал ее мелом у стены, — но все это осталось решительно без всякого замечания, так, как будто ничего этого не было и делано.
Но тут уж начинается
новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного
мира в другой, знакомства с
новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему
нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен.
Спастись во всем
мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать
новый род людей и
новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса.