Неточные совпадения
Только в начале XX
века у нас началось духовное и идейное движение, в котором родились души, более родственные Достоевскому.
В начале XIX
века, в эпоху Александра I, быть может в самую культурную во всей нашей истории, на мгновение блеснуло что-то похожее на возрождение, была явлена опьяняющая радость избыточного творчества в русской поэзии.
Великая русская литература XIX
века не была продолжением творческого пути Пушкина, — вся она в муках и страдании, в боли о мировом спасении, в ней точно совершается искупление какой-то вины.
Скорбный, трагический образ Чаадаева стоит у самого исхода движения созревшей русской мысли XIX
века.
Потом мы видим изумительное явление Константина Леонтьева, по природе своей человека Возрождения XVI
века, забредшего в Россию XIX
века, в столь чуждую и противоположную Возрождению, изживающего в ней печальную и страдальческую судьбу.
Бог у него никогда не поглощает человека, человек не исчезает в Боге, человек остается до конца и навеки
веков.
После Фауста возможен был еще XIX
век, который с увлечением занялся осушением болот, к чему в конце и пришел Фауст.
После героев Достоевского открывается неведомый XX
век, великая неизвестность, которая открывает себя как кризис культуры, как конец целого периода всемирной истории.
Эти люди появились у нас позже, уже в XX
веке, когда почва углубилась и начались у нас религиозные веяния.
Для него нет возврата к тому устойчивому, статическому душевно-телесному бытовому строю и укладу жизни, который
века существовал до начавшейся революции духа.
В «Дневнике писателя» Достоевский говорит: «Франция и в революционерах Конвента, и в атеистах своих, и в социалистах своих, и в теперешних коммунарах своих — все еще в высшей степени есть и продолжает быть нацией католической вполне и всецело, вся зараженная католическим духом и буквой его, провозглашающая устами самых отъявленных атеистов своих Libеrté, Еgаlité, Frаtеrnité — оu lа mоrt, т. е. точь-в-точь, как бы провозгласил это сам папа, если бы только принужден был провозгласить и формулировать libеrté, еgаlité, frаtеrnité католическую — его слогом, его духом, настоящим слогом и духом папы средних
веков.
Самый теперешний социализм французский есть не что иное, как лишь вернейшее и неуклонное продолжение католической идеи, самое полное и окончательное завершение ее, роковое последствие, вырабатывающееся
веками.
«Сие и буди, буди, хотя бы в конце
веков».
В XIX
веке сознание культурного слоя, который с известного момента начал именовать себя «интеллигенцией», сделалось трагическим.
Это чувство вины преследует русскую интеллигенцию на протяжении всего XIX
века и подрывает творческую культурную энергию.
У нас создался
веками какой-то еще нигде не бывший высший культурный тип, которого нет в целом мире — тип всемирного боления за всех.
Германия в начале XIX
века, в эпоху великого творческого подъема германского идеализма и романтического движения, пережила схожую настроенность и схожее самосознание.
Французские романтики, французские символисты, французские католики XIX
века, как Барбэ д’Оревильи, Вилье де Лиль-Адан, Гюисманс, Л. Блуа, всем существом своим и всей страдальческой своей жизненной судьбой противились господствующему духу
века, т. е. европейской и французской цивилизации XIX
века, которая ранила их не менее, чем славянофилов, Достоевского, К. Леонтьева.
От идеи Третьего Рима идет русское мессианское сознание и проходит через весь XIX
век, достигает своего расцвета у великих русских мыслителей и писателей.
До XX
века дошла русская мессианская идея, и тут обнаружилась трагическая судьба этой идеи.
Наша духовная и умственная история XIX
века разделяется явлением Достоевского.
Между славянофилами и идеалистами 40-х годов и духовными течениями начала XX
века лежит духовный переворот — творчество Достоевского.
И если литературное поколение начала XX
века, отражавшее духовные искания и течения, не представляется стоящим на должной духовной высоте, если иногда в нем поражает недостаток нравственного характера, то именно потому, что все стало слишком серьезным, слишком реальным в онтологическом смысле слова.
Когда в начале XX
века в России возникли новые идеалистические и религиозные течения, порвавшие с позитивизмом и материализмом традиционной мысли радикальной русской интеллигенции, то они стали под знак Достоевского.
Все эти Шатовы, Кирилловы, П. Верховенские, Ставрогины, Иваны Карамазовы появились уже в XX
веке.
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья // Не жалуете никогда: // Ан вот беда. // На что вам лучшего пророка? // Твердила я: в любви не будет в этой прока // Ни во́
веки веков. // Как все московские, ваш батюшка таков: // Желал бы зятя он с звездами, да с чинами, // А при звездах не все богаты, между нами; // Ну разумеется, к тому б // И деньги, чтоб пожить, чтоб мог давать он ба́лы; // Вот, например, полковник Скалозуб: // И золотой мешок, и метит в генералы.
«Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во
веки веков», смиренно и певуче ответил старичок-священник, продолжая перебирать что-то на аналое. И, наполняя всю церковь от окон до сводов, стройно и широко поднялся, усилился, остановился на мгновение и тихо замер полный аккорд невидимого клира.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати
веков кумир!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился
век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый
век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой
век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю:
век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…