Неточные совпадения
Все идеи Достоевского связаны с судьбой
человека, с судьбой мира, с судьбой
Бога.
Толстой всю жизнь искал
Бога, как ищет его язычник, природный
человек, от
Бога в естестве своем далекий.
Достоевского мучит не столько тема о
Боге, сколько тема о
человеке и его судьбе, его мучит загадка человеческого духа.
Он не как язычник, не как природный
человек решает тему о
Боге, а как христианин, как духовный
человек решает тему о
человеке.
Вопрос же о
человеке — божественный вопрос, и, быть может, тайна Божья лучше раскрывается через тайну человеческую, чем через природное обращение к
Богу вне
человека.
Бог раскрывается ему в судьбе
человека.
Реально отношение
человека и
Бога,
человека и дьявола, реальны у него идеи, которыми живет
человек.
Человек возрождается, когда верит в
Бога.
В
человеке и через
человека постигается
Бог.
Он принимал
Бога,
человека и мир через все муки раздвоения и тьму.
Решить вопрос о
человеке — значит решить вопрос и о
Боге.
Бог и дьявол — реальности миропорядка, данного
человеку извне.
Бог и дьявол, небо и ад раскрываются не в глубинах человеческого духа, не в бездонности духовного опыта, а даны
человеку, обладают реальностью, подобной реальностям предметного материального мира.
Бездна разверзлась в глубине самого
человека, и там снова открылся
Бог и дьявол, небо и ад.
Там вновь откроются
человеку и
Бог и небо, а не только дьявол и ад, но не как объективный порядок, данный
человеку извне, а как встреча с последней глубиной человеческого духа, как изнутри открывающиеся реальности.
Человек только и есть, если он образ и подобие Божие, если есть
Бог.
Если нет
Бога, если он сам
бог, то нет и
человека, то погибает и его образ.
Тут дьявол с
Богом борется, и поле битвы — сердце
людей».
Человек не стал лучше, не стал ближе к
Богу, но бесконечно усложнилась его душа и обострилось его сознание.
Бытие
человека предполагает бытие
Бога.
Убийство
Бога есть убийство
человека.
На могиле двух великих идей —
Бога и
человека (христианство — религия Богочеловека и Богочеловечества), восстает образ чудовища, убивающего
Бога и
человека, образ грядущего человекобога, сверхчеловека, антихриста.
У Ницше нет ни
Бога, ни
человека, а лишь неведомый сверхчеловек.
У Достоевского есть и
Бог, и
человек.
Бог у него никогда не поглощает
человека,
человек не исчезает в
Боге,
человек остается до конца и навеки веков.
Свобода для него есть и антроподицея и теодицея в ней нужно искать и оправдания
человека и оправдания
Бога.
Но медлит
человек в этом движении ответной любви к
Богу.
Если так свободен
человек, то не все ли дозволено, не разрешено ли какое угодно преступление во имя высших целей, вплоть до отцеубийства, не равноценен ли идеал Мадонский и идеал содомский, не должен ли
человек стремиться к тому, чтобы самому стать
богом?
Но и самый чистый
человек, отвергший
Бога и возжелавший самому стать
богом, обречен на гибель.
Тут с необычайной гениальностью обнаруживается, что свобода как своеволие и человеческое самоутверждение должна прийти к отрицанию не только
Бога, не только мира и
человека, но также и самой свободы.
Одержимость идеей всеобщего счастья, всеобщего соединения
людей без
Бога заключает в себе страшную опасность гибели
человека, истребления свободы его духа.
Свобода есть трагическая судьба
человека и мира, судьба самого
Бога, и она лежит в самом центре бытия, как первоначальная его тайна.
Если
человек есть лишь пассивный рефлекс внешней социальной среды, если он не ответственное существо, то нет
человека и нет
Бога, нет свободы, нет зла и нет добра.
Если нет
Бога, если сам
человек бог, то все дозволено.
Но идея
Бога есть единственная сверхчеловеческая идея, которая не истребляет
человека, не превращает
человека в простое средство и орудие.
Сын же Его — совершенный
Бог и совершенный
человек, Бого-Человек, в котором в совершенстве соединено божеское и человеческое.
Не
Богу принадлежит человеческая жизнь, и не
Богу принадлежит последний суд над
людьми.
Он сам, по своеволию и произволу своему, решает вопрос, можно ли убить хотя бы последнего из
людей во имя своей «идеи», Но решение этого вопроса принадлежит не
человеку, а
Богу.
Ему дано было познать каторгу, жить среди каторжников, и он всю жизнь свою предстательствовал за
человека перед
Богом.
В гениальной по силе прозрения утопии грядущего, рассказанной Версиловым,
люди прилепляются друг к другу и любят друг друга, потому что исчезла великая идея
Бога и бессмертия.
Есть любовь к
человеку в
Боге.
Но есть любовь к
человеку вне
Бога; она не знает вечного лика
человека, ибо он лишь в
Боге существует.
Это — безличная, коммунистическая любовь, в которой
люди прилепляются друг к другу, чтобы не так страшно было жить потерявшим веру в
Бога и в бессмертие, т. е. в Смысл жизни.
Человек прежде всего должен любить
Бога.
Любить
человека только потому и возможно, что есть
Бог, единый Отец.
Любить
человека, если нет
Бога, — значит
человека почитать за
Бога.
Так невозможной оказывается любовь к
человеку, если нет любви к
Богу.
Достоевский много раз подходил к этой теме — отрицанию
Бога во имя социального эвдемонизма, во имя человеколюбия, во имя счастья
людей в этой краткой земной жизни.
Она означает катастрофические изменения в самом первоначальном отношении
человека к
Богу, к миру и
людям.
Те, которые в своем человеческом своеволии и человеческом самоутверждении претендовали жалеть и любить
человека более, чем его жалеет и любит
Бог, которые отвергли Божий мир, возвратили билет свой
Богу и хотели сами создать лучший мир, без страданий и зла, с роковой неизбежностью приходят к царству шигалевщины.
— И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранился! То уже такой народ, что не может не браниться! Ох, вей мир, какое счастие посылает
бог людям! Сто червонцев за то только, что прогнал нас! А наш брат: ему и пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и глядеть не можно, а никто не даст ста червонных. О, Боже мой! Боже милосердый!
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы
людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил
Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким
человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в
люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава
богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», —
Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной
человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря, что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика, что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом, что при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги
человека бог знает в какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было.