Неточные совпадения
Но в Московском царстве очень слаба и не выражена
была культура
мысли.
Московское царство
было почти безмысленным и бессловесным, но в нем
было достигнуто значительное оформление стихии,
был выраженный пластический стиль, которого лишена
была Россия петровская, Россия пробудившейся
мысли и слова.
Славянофилы неправы
были еще потому, что именно в петровский период истории
был расцвет русской культуры,
было явление Пушкина и великой русской литературы, пробудилась
мысль и стали возможны сами славянофилы.
Невозможность политической деятельности привела к тому, что политика
была перенесена в
мысль и в литературу.
Но в XVIII веке русская
мысль не
была еще оригинальной.
Только XIX век
будет веком оригинальной
мысли, веком самосознания.
Русская
мысль, беспочвенная и бунтующая,
была в XIX веке внутренно свободной и дерзновенной, не связанной тяжелым прошлым с традицией, внешне же стесненной и часто гонимой.
Они
были самыми крайними, тоталитарными гегельянцами и шеллингианцами, когда в России не
было еще никакой философской культуры и философская
мысль была на подозрении.
Вся русская
мысль XIX века, занятая общими вопросами миросозерцания,
была западнической или славянофильской, т. е. решала проблему о том, должна ли
быть Россия Западом или Востоком, нужно ли идти путем Петра или вернуться к допетровской, Московской Руси.
Русское правительство ответило на первое творческое пробуждение русской
мысли объявлением Чаадаева сумасшедшим, он
был подвергнут медицинскому освидетельствованию.
В Чаадаеве заключены
были уже многие основоположные русские
мысли.
Основным западным влиянием, через которое в значительной степени определилась русская
мысль и русская культура XIX века,
было влияние Шеллинга и Гегеля, которые стали почти русскими мыслителями.
Русские западники, которым чужд
был религиозный тип славянофилов, увлеклись гегелианством, которое
было для них столь же тоталитарной системой
мысли и жизни, охватывающей решительно все.
Славянофилы
были основоположниками того народничества, которое столь характерно для русской
мысли XIX века и потом приняло религиозные формы.
Несмотря на консервативный элемент своего миросозерцания, славянофилы
были горячими защитниками свободы личности, свободы совести,
мысли, слова и своеобразными демократами, признавали принцип верховенства народа.
Никакой революционной деятельностью петрашевцы не занимались, — в те времена революционной деятельности в России не
было и не могло
быть, — все происходило в сфере
мысли.
Он по очереди
был фихтеанцем, шеллингианцем, гегелианцем, потом перешел к фейербахианству, отрицал влияние французской литературы и французской социалистической
мысли.
Мысль Гегеля о разумности действительности, которая у самого Гегеля имела панлогистический смысл и означала признание подлинно действительным лишь разумного, в России
была пережита очень напряженно и мучительно, но
была неверно истолкована.
Тут поставлена проблема теодиции, проблема оправдания страдания, которая
есть основная русская проблема и источник русского атеизма, проблема цены прогресса, которая
будет играть большую роль в социальной
мысли 80-х годов.
В России в конце 40-х годов
был уже тот же диалектический процесс
мысли, который в Германии происходил в левом гегелианстве, у Фейербаха и Маркса.
Это
есть роковая диалектика в развитии революционно-социалистической и атеистической
мысли.
Вопрос о цене, которой покупается культура,
будет господствовать в социальной
мысли 70-х годов.
Он не
был противником индустриального развития, подобно многим другим народникам, но он ставит традиционный для русской
мысли XIX века вопрос о том, может ли Россия избежать капиталистического периода развития, и решает его в том смысле, что Россия может сократить до нуля срок капиталистического периода и прямо перейти от низших форм хозяйства к хозяйству социалистическому.
Есть три принципа человеческого развития: 1) человек животный, 2)
мысль, 3) бунт.
Маркс
был человек
мысли, и для него борьба против религии
была прежде всего вопросом изменения сознания.
По сравнению с экстремизмом Нечаева и Бакунина другие течения русской революционно-социалистической, народнической
мысли были смягченными и умеренными.
С этим связана
была особенная проблема в истории русской социалистической
мысли — может ли Россия миновать капиталистическое развитие, господство буржуазии, может ли революция
быть социалистической, можно ли применять к России теорию марксизма, не считаясь с особенностями русского пути.
Именно у русских писателей с особенной остротой ставилась проблема об оправдании человеческого творчества и культуры и подверглась сомнению оправданность культуры, как это
было и в течениях русской социальной
мысли.
Русским же
была более свойственна целостность, тоталитарность, как в
мысли, так и в творчестве и жизни.
Но ему не свойственны
были партикуляризм и национализм, который всегда
был чужд оригинальной русской
мысли.
Русская литература и русская
мысль свидетельствуют о том, что в императорской России не
было единой целостной культуры, что
был разрыв между культурным слоем и народом, что старый режим не имел моральной опоры. Культурных консервативных идей и сил в России не
было. Все мечтали о преодолении раскола и разрыва в той или иной форме коллективизма. Все шло к революции.
Он мог
быть вожаком марксистской школы
мысли, но не мог
быть вожаком революции, как это и выяснилось в эпоху революции.
Марксизм
был более сложной умственной теорией, чем те теории, на которые до сих пор опиралась революционная интеллигенция, и требовал больших усилий
мысли.
Не может
быть диалектики материи, диалектика предполагает логос, смысл, возможна лишь диалектика
мысли и духа.
Но ко всей просвещенческой, нигилистической, народнической полосе русской
мысли был потерян интерес.
Культурный уровень не только средних революционеров, но и вожаков революции
был не высок,
мысль их упрощена.
В характере Ленина
были типически русские черты и не специально интеллигенции, а русского народа: простота, цельность, грубоватость, нелюбовь к прикрасам и к риторике, практичность
мысли, склонность к нигилистическому цинизму на моральной основе.
Но учение, обосновывающее тоталитарную доктрину, охватывающую всю полноту жизни — не только политику и экономику, но и
мысль, и сознание, и все творчество культуры, — может
быть лишь предметом веры.
Диалектика предполагает существование Логоса, смысла, раскрывающегося в диалектическом развитии, диалектика может
быть присуща лишь
мысли и духу, а не материи.
Выделение теоретической
мысли в особую сферу, создание касты ученых и академиков
есть достояние буржуазного мира.
Коммунистический строй
есть крайний этатизм, в нем государство тоталитарно, абсолютно, он требует принудительного единства
мысли.
В своих
мыслях о религии Маркс
был учеником Фейербаха, но развивал
мысли Фейербаха в социальном направлении.
Мысли Ленина о религии, разбросанные в разных его сочинениях,
были собраны и изданы отдельно.
И это государство эпохи диктатуры, эта диктатура
есть диктатура миросозерцания, диктатура не только политическая и экономическая, но и интеллектуальная, диктатура над духом, над совестью, над
мыслью.
Но в мире могут
быть очень актуальные движения, совершенно враждебные духу и
мысли, когда человек бывает выброшен исключительно во вне и осуществляет, может
быть, важные задачи, но иные, чем более глубокие и далекие задачи духа и
мысли.
Проблематика русской религиозной
мысли обращена к более отдаленному будущему, когда насущные экономические вопросы
будут решены, она обращена к вечности.
Неточные совпадения
Так
мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль
мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний день напомнить ей; // Он
мыслит: «
Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». // Всё это значило, друзья: // С приятелем стреляюсь я.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о
былом: // Довольно,
пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И
мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Или, не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы помним горькую утрату, // Внимая новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? //
Быть может, в
мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…