У ней глаза горели, как звезды, страстью. Ничего злого и холодного в них, никакой тревоги, тоски; одно счастье глядело лучами яркого света. В груди, в руках, в плечах, во всей фигуре струилась и играла полная,
здоровая жизнь и сила.
Постепенно уходит он от мира, уединяется, окружает себя иным миром любимых книг, произведений искусства, запахов, звуков, создает себе искусственную чувственную обстановку, иллюзию иного мира, мира родного и близкого. Des Esseintes грозит гибель, доктор требует, чтоб он вернулся к обыкновенной
здоровой жизни, но он не хочет идти ни на какие компромиссы с ненавистной действительностью.
Погоди, товарищ! Снова // Время прежнее вернется, // И опять волной широкой // Песня вольная польется. // Вновь широкой, полной грудью // Ты на родине задышишь. // Вновь чарующие звуки, // Звуки страсти ты услышишь. // Вновь звездою лучезарной // Пред тобой любовь заблещет. // Сердце, счастье предвкушая, // Сладко бьется и трепещет. // Сгинет байронова дума // На челе твоем суровом, // И заря
здоровой жизни // Загорится в блеске новом.
Шагом доехали они до недалекой заставы, а там пустились крупной рысью по шоссе. Погода была славная, прямо летняя; ветер струился им навстречу и приятно шумел и свистал в их ушах. Им было хорошо: сознание молодой,
здоровой жизни, свободного, стремительного движения вперед охватывало их обоих; оно росло с каждым мигом.
Неточные совпадения
— Мы ведем
жизнь довольно прозаическую, — сказал он, вздохнув, — пьющие утром воду — вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны, как все
здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но я с ними незнаком. Моя солдатская шинель — как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело, как милостыня.
Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть, потому что
здоровый человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одною здешнею
жизнью, для полноты и для порядка.
Он чувствовал, что и его
здоровый организм не устоит, если продлятся еще месяцы этого напряжения ума, воли, нерв. Он понял, — что было чуждо ему доселе, — как тратятся силы в этих скрытых от глаз борьбах души со страстью, как ложатся на сердце неизлечимые раны без крови, но порождают стоны, как уходит и
жизнь.
— Вон из этой ямы, из болота, на свет, на простор, где есть
здоровая, нормальная
жизнь! — настаивал Штольц строго, почти повелительно. — Где ты? Что ты стал? Опомнись! Разве ты к этому быту готовил себя, чтоб спать, как крот в норе? Ты вспомни все…
Все обращенные к ней лица показались Дарье Александровне
здоровыми, веселыми, дразнящими ее радостью
жизни.