Но если исключительно так понимать свободу и не
видеть того, что внутренне предшествует такому акту, такой реализации творческой энергии, то неизбежно — отрицание свободы совести, свободы мысли.
Неточные совпадения
В интеллигенции были типические русские черты, и совершенно ошибочно
то мнение, которое
видело в интеллигенции денационализацию и потерю всякой связи с русской почвой.
Славянофилы и западники 30-х и 40-х годов принадлежали к одному кругу, спорили в одних и
тех же салонах, которые
видели битвы Герцена и Хомякова.
Русские гегелианцы 40-х годов сначала поняли Гегеля консервативно и истолковали мысль о «разумности действительности» в
том смысле, что нужно примириться с окружающей действительностью, действительностью Николаевской эпохи и
увидеть в ней разум.
Быть социалистом в
то время значило требовать экономических реформ, презирать либерализм,
видеть главное зло в развитии капиталистической индустрии, разрушающей зачатки высшего типа общества в крестьянском укладе жизни.
Если бы программа русского нигилизма была полностью осуществлена в русском коммунизме,
то для качества культуры получились бы результаты более разрушительные, чем мы это
видим в советской культуре.
Гораздо большее значение имело народничество социалистического типа, которое
видело вину культурных классов в
том, что вся их жизнь и их культура основана на эксплуатации народного труда.
Он так далеко идет, что начинает
видеть единственную миссию русского народа в
том, чтобы родить из своих недр антихриста.
Он принужден признать, что история идет совсем не
тем путем, в котором он
видел торжество христианской истины.
Так как в марксизме и в социализме перестали
видеть религию, целостное миросозерцание, отвечающее на все вопросы жизни,
то освободилось место для религиозных исканий, для духовного творчества.
Отсюда же непонятная на первый взгляд страстность и яростность, с которой он борется против малейших отклонений от
того, в чем он
видел марксистскую ортодоксию.
У него было циническое презрение к человеку и он также
видел спасение лишь в
том, чтобы держать человека в ежовых рукавицах.
Коммунистическая власть, ничем не ограниченная, движется ненавистью к христианству, в котором
видит источник рабства, эксплуатации,
тьмы.
Все, что Гекер говорит о христианстве, свидетельствует о
том, что он совсем не
видит и не понимает духовной и мистической стороны христианства.
Решающим, во всяком случае, является
тот факт, что первая попытка осуществления коммунизма на почве марксизма, которую мы
видим в России, также рассматривает человека как функцию экономики и также дегуманизирует человеческую жизнь, как и капиталистический строй.
Тарас уже
видел то по движенью и шуму в городе и расторопно хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уставил в три таборы курени, обнесши их возами в виде крепостей, — род битвы, в которой бывали непобедимы запорожцы; двум куреням повелел забраться в засаду: убил часть поля острыми кольями, изломанным оружием, обломками копьев, чтобы при случае нагнать туда неприятельскую конницу.
Таких примеров много в мире: // Не любит узнавать никто себя в сатире. // Я даже
видел то вчера: // Что Климыч на-руку не чист, все это знают; // Про взятки Климычу читают, // А он украдкою кивает на Петра.
Нет, Бог с ним, с морем! Самая тишина и неподвижность его не рождают отрадного чувства в душе: в едва заметном колебании водяной массы человек все
видит ту же необъятную, хотя и спящую силу, которая подчас так ядовито издевается над его гордой волей и так глубоко хоронит его отважные замыслы, все его хлопоты и труды.
Неточные совпадения
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани
видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно
та же, как была.
Адриатические волны, // О Брента! нет,
увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, //
То говорливой,
то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.