Неточные совпадения
Когда происходит великий исторический переворот в
жизни народа, то всегда
есть в нем некоторая объективная линия, соответствующая общенациональным, общегосударственным историческим задачам, линия истинно творческая, в которой целый народ влечется инстинктом развития и тайным голосом своей судьбы.
Так, например, мы говорим, что в XIX веке великие технические изобретения
были великой революцией, перевернувшей всю человеческую
жизнь.
Заговорами, бунтами, восстаниями и диктатурами ничего нельзя изменить в
жизни социальной, все это
есть лишь накипь.
На этом горьком пути вырабатываются навыки, которые
будут иметь значение для дальнейшего социального процесса, и вряд ли возможен после войны возврат назад, к совершенно нерегулированной хозяйственной
жизни капиталистических обществ.
Когда наступит время для социализма, то он окажется уже ненужным и устаревшим, так как
будет уже новая
жизнь, не похожая на ту, которая преподносилась в социалистических мечтах, скованных отрицательными связями с буржуазно-капиталистическим строем.
До тех же таинственных времен и сроков может
быть лишь социальная эволюция, лишь социальные реформы, регулирующие целое, но всегда оставляющие иррациональный остаток в социальной
жизни, но никогда не преодолевающие до конца зла, коренящегося в
жизни космической и в приливающих из ее недр темных энергиях.
Совершенно бесспорно, что «буржуазность»
есть состояние духа человеческого, а не социально-классовое положение человека, — она определяется отношением духа к материальной
жизни, несвободой духа и бессилием духа преодолеть власть материи, а не самой материальной
жизнью.
Быть может, самым ярким выразителем антибуржуазного духа в русской литературе
был реакционер К. Леонтьев — все дело его
жизни было борьбой против надвигающегося серого царства мещанства.
Большевизм хочет
быть не кое-чем, не частью, не отдельной областью
жизни, не социальной политикой, а всем, всей полнотой.
В русском народе
есть очень своеобразная мистическая стихия, стихия хлыстовская, уходящая в глубину языческих корней народной
жизни.
Оно всегда
было в народной религиозной
жизни, в наших сектах, в нашем старообрядчестве.
Если возможен социализм (а он возможен лишь условно, так как он в значительной степени
есть абстракция), то он может
быть лишь результатом высокого развития производительных сил, интенсификации культуры, лишь порождением народного богатства, той избыточности, которая добывается творческой производительностью во всех сферах
жизни.
Общественность
есть явление космической
жизни, она связана со всем космосом тысячами таинственных нитей, космические энергии вечно врываются во всякую общественность, мнящую себя замкнутой системой, и опрокидывают все утопии социального рая.
Космическая
жизнь есть сложная иерархическая система, вся она слагается из ступеней и градаций, в ней различествует во славе солнце от луны и звезда от звезды, и не случайно в ней это неравенство, оно имеет глубокие основания.
Космический лад в общественной
жизни также предполагает ступени и градации, и полное их низвержение
есть восстание против божественного миропорядка.
Окончательное восстание класса на класс, интереса на интерес, окончательная революционная атомизация общества
есть частичное возвращение к первоначальному греховному хаосу, выходящему из подчинения закону и не желающему пройти через искупление к новой
жизни.
Воля к новой, лучшей, преображенной
жизни может
быть не только «социалистической» волей, она может
быть и религиозной, христианской волей.
Подлинный, не внешний, глубокий христианин не может
быть доволен старой «буржуазной»
жизнью, основанной на насилии и ненависти, он хочет «нового неба» и «новой земли», хочет более глубоких и радикальных изменений и улучшений, чем самый революционный социалист.
И не творится новой
жизни, в которой
был бы поднят на высоту человек, человеческий образ, человеческий лик.
Борьба классов перестала
быть фактом социально-экономическим, она стала фактом духовным, она распространилась на всю совокупность человеческой природы и человеческой
жизни.
Разделение труда
есть закон космической
жизни.
Тяжелые удары наносятся русской промышленности, которая является одним из базисов существования всего русского народа и прежде всего самих рабочих, но сами представители промышленного класса могут пережить это время, у них
есть средства к
жизни.
Русская революция не столько
была результатом накопления творческих сил, творческих порывов к новой
жизни, сколько результатом накопления отрицательных состояний, процессов гниения старой
жизни.
Весь ужас в том, что давно уже «божье»
было воздаваемо не Богу, а «кесарю», и это нарушение основной заповеди, это сотворение себе кумира и всякого подобия на земле, это идолопоклонство отравило нравственно
жизнь русского народа.
Революция
есть лишь момент в
жизни народа, временная функция, преходящее состояние, через которое он может перейти к высшей, свободной
жизни, но всегда болезненное и тяжелое, вызванное накоплением старого зла.
Правда же стоит выше всех изменений в царстве кесаря, в ней нет ничего двоящегося, колеблющегося и изменчивого, она самим Богом заложена в человеческом сердце, и раскрытие ее
есть самая первая задача и самый верный путь к новой, свободной
жизни.
Демагогия
есть ложь, возведенная в принцип, в руководящее начало
жизни.
Русская революционная интеллигенция, которая пожинает плоды своей деятельности в направлении и характере русской революции, которая и сама оказалась выброшенной за борт темными народными массами, слишком долго жила ложной верой, верой в идолов, а не в Бога живого, и душа
была искажена этой ложью и этим идолопоклонством,
была развращена и потеряла связь с духовными истинами
жизни.
Центр тяжести
жизни был перенесен с внутреннего на внешнее.
Безответственная притязательность, парализующая сознание обязанностей,
есть нравственная язва, разъедающая русскую общественную
жизнь.
Марксизм
был принят в России, как теоретическое оправдание нигилизма, как циническое отрицание самоценности и самобытности духовной
жизни.
Свободный творческий дух и свободные творческие идеи не имели силы наверху и не имели обаяния внизу, справа и слева не
было господства духа, не
было живой веры в Бога и в духовный смысл
жизни.
Пролилась кровь, много
было и
будет невинных жертв,
жизнь человеческая стала еще более необеспеченной и невыносимой.
И то, что именуется у нас революцией,
есть сила инерции,
есть мертвая бездвижность перед судом высшей духовной
жизни.
Для других то
была мудрость социальная, правда трудовой
жизни, правда
жизни, близкой к природе.
Русское народничество, если взять его глубже,
было обратной стороной порабощенности народа, отсутствия самоуправления в народной
жизни, вечной зависимости от чуждой власти.
Для одних в простом народе
есть правда, связанная с природной, органической, целостной мистикой; для других — правда, связанная с материальными условиями его
жизни, с тем, что он не пользуется чужим физическим трудом.
Для народнического сознания народ не
есть великое целое, в которое входят все классы, все группы, все человеческие личности, не
есть соборная личность, существо, живущее тысячелетие своей самобытной
жизнью, в котором прошлое и будущее органически связаны и которое не подлежит никаким социологическим определениям; для этого сознания народ
есть часть, социальный класс физически трудящихся, крестьяне и рабочие, более всего и прежде всего крестьяне, все же остальные выпадают из народа, отщепенцы народной
жизни.
И это
есть материализм, прикованность духа к органической материи, это
есть натурализм, обращенный назад, к остаткам первобытной
жизни.
Но в славянофильстве
было заложено и другое понимание народа, свободное от социально-классовых определений, от скованности материальными условиями
жизни.
Народность не зависит от принадлежности к классу, от материальных условий
жизни, народность
есть чисто духовная категория.
Каждый русский человек должен сказать себе: я сам народ, моя собственная глубина и
есть глубина народной
жизни, народность раскрывается внутри, а не вовне, я чувствую себя народом и народным, когда я не на поверхности, а в глубине, где совлекаются все сословные и классовые социальные оболочки, и из этой глубины звучит голос народа.
Германии необходимо
было, чтобы в час борьбы страсть классовая победила в русском народе страсть национальную, а эти две страсти — основные в
жизни народов.
Те, которые дорожат душевным здоровьем народа, должны признать, что в патриотизме
есть что-то более первичное и более связанное с духовными основами
жизни, чем в политике.
Этот трагический ужас может
быть принят лишь теми, которые верят в цели
жизни и святыни, лежащие выше данной эмпирической
жизни с ее ограниченными интересами.
И если возмутительная ложь владеет нашей
жизнью, то она должна
быть изобличена и о ней нужно кричать на всех перекрестках.
Но выше корыстного блага людского должна
быть поставлена правда духовной
жизни, без которой нет человека, нет в нем образа Божьего, нет народа с великой исторической судьбой.
Быть может, она должна
была умереть, чтобы воскреснуть к новой
жизни.
Русская революция
есть изобличение лжи демократии как верховного принципа
жизни, опытная проверка того, к чему приводит тираническое торжество эгалитарной страсти.
И это совсем не
есть вопрос той или иной политики, это вопрос особой революционной морали, особого чувства
жизни, особого направления религиозности.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра
жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но
был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли
был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный
жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу
жизни узнаешь, // Ты
пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.