Предположим, что тот, кто хочет постигнуть природу и смысл происходящего столкновения двух миров, всей душой желает преображения нашей дурной
старой жизни, преодоления рабства, греха и низости и рождения нового человека, новой человеческой души.
Неточные совпадения
В сфере религиозной сознательный социалистический пролетариат усвоил себе
старый буржуазный атеизм и
старую буржуазную материалистическую философию, в сфере моральной —
старую буржуазную утилитарную мораль, в сфере
жизни художественной он унаследовал буржуазную отчужденность от красоты, буржуазную нелюбовь к символизму и буржуазную любовь к реализму.
Подлинный, не внешний, глубокий христианин не может быть доволен
старой «буржуазной»
жизнью, основанной на насилии и ненависти, он хочет «нового неба» и «новой земли», хочет более глубоких и радикальных изменений и улучшений, чем самый революционный социалист.
Революция есть лишь момент в
жизни народа, временная функция, преходящее состояние, через которое он может перейти к высшей, свободной
жизни, но всегда болезненное и тяжелое, вызванное накоплением
старого зла.
Но яд от гниения
старой России остался внутри народного организма и продолжает разлагать
жизнь русского народа.
В этом можно видеть тяжкую расплату за
старые грехи, за
старую рознь и неправду, но безумно видеть в этом что-то новое, творческое, преображающее
жизнь.
После очищения от грехов, от
старой лжи нужно начать новую
жизнь на новых путях.
Религиозное народничество славянофилов всегда под словом народ понимало простонародье, верное
старым русским устоям и заветам, и очень связывало себя с материальными условиями
жизни, с крестьянской общиной, с натуральным хозяйством, с патриархальной демократией.
Сейчас это
старое, но по-новому переживаемое народничество раздирает единство русской революции, истребляет самую идею единой нации и мешает переходу к творчеству новой
жизни.
Первый пореволюционный период церковной
жизни оказался окрашенным в бюрократический цвет нового стиля, и это было неотвратимым последствием
старых грехов.
Год прошел со времени болезни Ильи Ильича. Много перемен принес этот год в разных местах мира: там взволновал край, а там успокоил; там закатилось какое-нибудь светило мира, там засияло другое; там мир усвоил себе новую тайну бытия, а там рушились в прах жилища и поколения. Где падала
старая жизнь, там, как молодая зелень, пробивалась новая…
Живя
старою жизнью, она ужасалась на себя, на свое полное непреодолимое равнодушие ко всему своему прошедшему: к вещам, к привычкам, к людям, любившим и любящим ее, к огорченной этим равнодушием матери, к милому, прежде больше всего на свете любимому нежному отцу.
Он порешил однажды навсегда, что
старая жизнь безвозвратно канула в вечность и что, следовательно, незачем и тревожить этот хлам, который не имеет никакого отношения к будущему.
Неточные совпадения
И вся эта куча дерев, крыш, вместе с церковью, опрокинувшись верхушками вниз, отдавалась в реке, где картинно-безобразные
старые ивы, одни стоя у берегов, другие совсем в воде, опустивши туда и ветви и листья, точно как бы рассматривали это изображение, которым не могли налюбоваться во все продолженье своей многолетней
жизни.
Мы встретились
старыми приятелями. Я начал его расспрашивать об образе
жизни на водах и о примечательных лицах.
Она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех взглядов, которые в
старые годы так самовластно играли моею
жизнью.
Да он и сам не знал; ему, как хватавшемуся за соломинку, вдруг показалось, что и ему «можно жить, что есть еще
жизнь, что не умерла его
жизнь вместе с
старой старухой».
«Довольно! — произнес он решительно и торжественно, — прочь миражи, прочь напускные страхи, прочь привидения!.. Есть
жизнь! Разве я сейчас не жил? Не умерла еще моя
жизнь вместе с
старою старухой! Царство ей небесное и — довольно, матушка, пора на покой! Царство рассудка и света теперь и… и воли, и силы… и посмотрим теперь! Померяемся теперь! — прибавил он заносчиво, как бы обращаясь к какой-то темной силе и вызывая ее. — А ведь я уже соглашался жить на аршине пространства!