Переход от воплощений органических, в которых человек был еще во власти космоса, к воплощениям организованно-техническим, в которых
человек становится господином космоса, есть внутренний момент в истории духа.
Неточные совпадения
Уже Кант в учении о категорическом императиве и чистой моральной воле
стал на путь отрицания душевного, отрицания живого конкретного
человека.
Человеку нужно упражнение, нужна отрешенность и концентрация, чтобы он
стал господином самого себя и
стал способен с максимальной силой выполнить поставленную себе цель, хотя бы спортивную.
Послушание перестало быть слушанием Бога, служением Богу и
стало послушанием
человекам.
Но последствием эгоцентризма является то, что все
становится внешним для
человека.
Если бы все
стало целесообразно в мире, исчезли трагические противоречия жизни и не было бы больше страданий, то у
человека исчез бы дар трансцендирования самого себя, подъема к трансцендентному.
Но вот у такого
человека отнимаются все блага жизни, и он
становится несчастнейшим из
людей, страдания его непереносимы.
Всякий
человек, выходящий за пределы растительно-животного существования, когда возрастает в нем сознание, не может не
стать перед вопросом: откуда зло и как принять жизнь, если зло так велико?
Утилитаризм, желание реализовать что-нибудь во что бы то ни
стало, какими угодно средствами, и охранение
человека во что бы то ни
стало какими угодно средствами неотвратимо порождает царство буржуазности.
«Самое большое чудо — это все же лишь
человек: он может, применив усилия,
стать Богом или дьяволом».
Только поэтому Лютер, признававший человеческую природу совершенно уничтоженной грехом, разум порождением дьявола и возлагавший все исключительно на благодать, мог породить германскую идеалистическую метафизику, Фихте, Гегеля, Шеллинга, у которых разум
стал божественным,
человек органом божественного процесса.
Человек имеет дух, но он должен
стать духом, быть духом, воплощенным духом.
Это была крошечная клетушка, шагов в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стены обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому
человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься головой о потолок.
Молодые
люди стали жить вдвоем, на одной квартире, под отдаленным надзором двоюродного дяди с материнской стороны, Ильи Колязина, важного чиновника.
Смотритель засуетился и кинулся торопить ямщиков. Молодой
человек стал расхаживать взад и вперед по комнате, зашел за перегородку и спросил тихо у смотрительши: кто такой проезжий.
Неточные совпадения
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой
стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец
людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро
стали неразлучны. // Так
люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.
Предметом
став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в том) // Между
людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, // Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке друга, // Дожив без цели, без трудов // До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться не умел.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Достаточно сказать только, что есть в одном городе глупый
человек, это уже и личность; вдруг выскочит господин почтенной наружности и закричит: «Ведь я тоже
человек,
стало быть, я тоже глуп», — словом, вмиг смекнет, в чем дело.