Неточные совпадения
Он преодолевает докантовский объективизм, но по-новому все же учит об объективном духе,
в то время как его собственная исходная точка зрения
не допускает отнесения духа к объективности.
Дух понимали как отвлеченность, отрешенность от мира, как реальность, противоположную реальностям мира,
в то время как дух есть энергия, действующая внутри всех реальностей, хотя и пришедшая из более высокой сферы, и дух конкретен и целостен, ничего
не дробит и
не отвлекает.
Духи ангельской и демонской иерархии
не персоналистичны
в том смысле,
в каком мы говорим о персоналистичности человеческого мира и Бога.
Если
в христианской догматике Дух Святой мыслится как Ипостась, т. е. как личность,
то прежде всего Дух Святой
не есть коллективная личность и наименование Его личностью есть символ, выражающий неизъяснимую тайну, тайну преодоления противоположности между личным и всеобщим.
Если
в греческой мысли, у Плотина,
в идеалистической философии интеллектуальный элемент, признанный духовным по преимуществу, вытесняет элемент сердечный, душевно-эмоциональный,
то в аскетической святоотеческой литературе и
в литературе мистической нередко интеллектуальный элемент отнесен к душевному, а
не духовному, и вытесняется.
И вместе с
тем в истории человек
не узнает своего собственного субъективного духа, своей собственной духовной свободы.
Трагедия духа
в том, что дух
не может остаться в-себе-бытием, но что выход из себя никогда
не означает вступления
в царство объективного духа, потому что объективного духа нет, а есть лишь объективация духа.
Когда субъективный дух объективируется,
то он вовсе
не выходит к «ты», к другому субъективному духу,
не общается и
не соединяется с ним, а выходит к объекту, к объективному миру, который
не имеет своего собственного существования и связан с существованием лишь
в скрытом за ним субъективном духе.
Совесть, которая есть духовная глубина человека и место встречи с Богом, есть вместе с
тем свобода и
не подлежит отчуждению и объективации, перенесению
в какие-либо коллективные органы.
Проблема заключается
в том, как актуализировать дух
в мире, т. е.
не оставлять его
в свернутом и как бы потенциальном состоянии, и вместе с
тем не объективировать его,
не отчуждать его от самого себя,
не выбрасывать существования
в падший мир.
Субъективный дух
не узнает себя
в том, что называют «объективным духом».
Но
в том состоянии мира, которое при этом создается, объективация имеет
не только отрицательное, но и положительное значение.
Тот, кто целиком и окончательно погружен
в объективированный мир и
в объективирующую активность, совсем
не понимает и
не видит символики, он сознает себя реалистом.
Тот не революционер, кто дорожит чем-нибудь
в этом мире.
Но непонимание свободы неизбежно ведет к
тому, что аскеза
не есть просветление низшего и преображение его
в высшее.
Христианство действительно предлагает нам
не любить «мира», ни
того, что
в «мире».
Евангелие
не есть аскетическая книга
в том смысле,
в каком позже появились христианские аскетические книги, аскетические наставления к духовной жизни.
В Библии,
в юдаизме
не было аскезы
в том смысле,
в каком он был
в индусском религиозном типе,
в орфизме,
в неопифагорействе,
в неоплатонизме.
Фарисеи упрекали его
в том, что он
не соблюдает правил чистоты, соприкасается с нечистым.
С этим связано напряженное переживание креста и страдания
в католической мистике, огромная роль болезней у католических святых и мистиков, физические истязания себя
теми, которые хотели служить
не только делу спасения себя, но и спасения других.
Мистика
в отличие от аскетики есть
то, что исходит
не от человека только, что предполагает действие Божьей благодати, веяние Духа
в человеке.
Сам он изначально искал гарантий спасения и убедился
в том, что монашеский аскетизм таких гарантий
не дает.
Между
тем как Евангелие
не менее абсолютно
в требовании отказа от собственности.
Люди церкви
не могли позволить себе
того, чтобы
не допускать к причастию за
то, что человек
в экономической жизни
не служил ближнему, а эксплуатировал его.
Но лучше покаяться
в том, что обидел ближнего
в жизни социальной, чем
в том, что нарушил пост или
не соблюл условные формы аскезы.
Монах может двадцать лет сидеть
в затворе, может весь отдаться аскетическим упражнениям, молиться большую часть дня и
тем не менее находиться
в ужасном обскурантизме ума, обскурантизме нравственных оценок социальной жизни,
в нем может быть очень слабая степень гуманизации.
В святоотеческой литературе
не раз говорилось, что добродетель создается из
той же материи, что и страсти.
Между
тем как
в действительности действие Святого Духа на человека, без которого он
не мог бы начать борьбу с грехом,
не мог бы верить и надеяться, есть наиболее сокровенно-внутреннее.
Если бы
не было страданий,
не был бы унижен и бессилен человек,
то не было бы и духовности, как трансцендирования жизни этого мира,
не возникла бы вера
в трансцендентный мир.
Если бы все стало целесообразно
в мире, исчезли трагические противоречия жизни и
не было бы больше страданий,
то у человека исчез бы дар трансцендирования самого себя, подъема к трансцендентному.
И если мое собственное страдание я могу пережить как вину, да и
то не всегда,
то переживание чужого страдания как вины легко превращает меня
в утешителей Иова, и даже более и хуже
того,
в тех, которые распяли Христа.
Если бы
не было страдания
в мире, лежащем во зле,
то, вероятно,
не было бы обострения сознания и возрастания духовности.
Окончательная победа над «злом» лежит «по
ту сторону добра и зла», она означает победу
не только над «злом», но и над «добром»
в нашем посюстороннем смысле.
В то время как религия
в своем историческом проявлении максимально социализирована и объективирована и потому может выразить себя
в иерархической организации, мистика
не поддается социализации и объективации.
Разница
в том, что пророки, хотя и никогда
не определяются обществом, слушаются лишь голоса Божьего, но обращены к судьбам общества и народа, мистики же обращены к духовному миру.
Парадокс тут
в том, что
в мистическом опыте есть стояние перед трансцендентным и переживание трансцендентного, но трансцендентное
в нем имманентно, самое различие между трансцендентным и имманентным снимается, и это совсем
не означает поглощения божественного человеческим.
То, что говорят Ангелус Силезиус и другие мистики, есть парадокс, раскрывающийся
в глубине существования, существования,
не выброшенного
в объективированный мир.
Теологии это представляется пантеизмом,
в то время как это есть что-то совсем иное, динамическое, а
не статическое и невыразимое.
Если
в отношении к бытию возможно образовывать рациональные понятия и можно даже сказать, что категория бытия есть продукт мысли и заключает
в себе рационализацию,
то это невозможно
в отношении к последней Тайне, которая раскрывается
не в объективации, а
в существовании.
Я бы это выразил
в такой форме: Бог
не есть Абсолютное, Бог-Творец, Бог-личность, Бог, вступающий
в отношение с миром и человеком,
не может мыслиться
в той совершенной отрешенности,
в которой вырабатывается предельное понятие Абсолютного.
Он живет
в духовном мире, и
то, что он там видит,
не переводимо на язык мира объективированного.
Недостаточный интерес к человеческому пути и к человеческой борьбе, определяемость всей духовной жизни сверху вниз ведет к
тому, что
в восточной мистике
не может быть прохождения через «темную ночь» чувственности и разума, как у св. Иоанна Креста.
Задача реализации человеческой личности
в том, чтобы быть
тем, что имеешь, чтобы определялся человек
не по
тому, что он имеет, а по
тому, что он есть.
И
то, что открывалось Достоевскому, относится
не только к католичеству, но и к православию, и ко всякой религии, ко всякому принципу авторитета
в духовной жизни.
Дух все более и более уходит от самого себя, отчуждается, и потому-то и происходит
не реальная спиритуализация
тех сфер,
в которые дух вступает, а лишь условная символизация.
Сила самого материального и самого низменного
в этом мире связана с
тем, что она может совершать насилие, насилие же
не может совершать самое ценное,
не может совершать дух и Бог.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б
в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но
та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги
не глядел.
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит
не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. //
Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.