Неточные совпадения
Бог есть дух и потому не
есть объект.
Но реальность духа имеет иной генезис, это реальность не от объекта, а от
Бога, который
есть субъект.
Но это не
есть дуализм
Бога и человека, Творца и творения, это
есть дуализм субъективного и объективного, свободы и детерминации, духа и природы, личного и общего.
Пневма, как и разум,
есть идущая от
Бога благодать.
Но философия на вершинах своих учила, что
Бог есть дух, и этим возвышалась над юдаистическим представлением о пневме, на котором еще лежала печать натурализма.
В сложной истории раскрытия сущности духа философское и религиозное понимание духа
были различны: философия понимала дух главным образом как разум, ум, религиозные же течения понимали дух как силу высшей жизни, которая вдыхается в человека
Богом, т. е. понимали более целостно.
Духовная жизнь средневекового человека
будет основана на гармонии с
Богом.
Разум
есть место духа, в котором раскрывается
Бог.
Философия Гегеля хочет
быть эзотерическим раскрытием
Бога.
Но провалом гегелевской философии духа
было непонимание внутреннего существа личности, личной духовности, личного отношения человека и
Бога.
В духе
есть прометеевское начало, восстание против
богов природы, против детерминизма человеческой судьбы,
есть порыв и прорыв к высшему свободному миру.
Объективный дух не может иметь общения с
Богом, не может любить, не может
быть свободным, определяемым из глубины.
Бог есть личность, а не универсальное существо.
Но трансцендентность
Бога есть наш имманентный опыт, в человеке раскрывается божественное, божественное для него внутреннее, а не внешнее.
Бог не
есть объект, дух не
есть объект, объективированное бытие
есть лишь объективация на путях духа.
Встреча с
Богом есть встреча с субъектом, а не субъектом.
Но в подлинной реальной духовности
Бог совсем не
есть авторитет, откровение совсем не
есть авторитет, ибо не существует объективности, без которой нет символической иллюзии авторитета.
Совесть, которая
есть духовная глубина человека и место встречи с
Богом,
есть вместе с тем свобода и не подлежит отчуждению и объективации, перенесению в какие-либо коллективные органы.
Кенозис, боговоплощение, нисхождение
Бога в человеческий мир
есть духовный реализм, а не символизм, и этому духовному реализму должны соответствовать процессы в человеческом мире.
Все может
быть искажено страстями — отношение человека к
Богу и любовь к ближнему, познание истины и осуществление справедливости.
Так
была разорвана евангельская двуединая заповедь любви к
Богу и любви к ближнему.
Принцип аскезы должен
быть определен не по воздержанию, ограничению потребностей, отказу от благ мира, не по жертве собой во имя
Бога и ближних, а по отношению к миру и человеку, к множественному, противополагаемому Единому.
Послушание перестало
быть слушанием
Бога, служением
Богу и стало послушанием человекам.
Все, что не
Бог,
есть ничто и должно считаться ничем.
Тварь
есть средство для прославления
Бога.
И тварь
есть средство для воинства, прославляющего
Бога.
Это
есть перенесение в христианство древних языческих верований о необходимости умилостивлять
богов кровавыми жертвами.
Есть три формы аскезы: аскеза страха и заслуги, аскеза освобождения от власти мира и аскеза любви, бескорыстной любви к
Богу.
Вл. Соловьев говорил, что отделенная от
Бога материя
есть дурная бесконечность, неутолимая жажда.
Когда человек
будет сильным и счастливым, то
Бога у него больше не
будет, ему вернется полнота его отчужденной природы.
Иов
был благочестивый и добродетельный человек, он всегда почитал
Бога и
был покорен Его закону.
Многим кажется, что если
есть безвинное страдание, то, значит, нет
Бога, нет промысла Божьего.
В мире, раскрывшемся в греческой трагедии, не к кому апеллировать, как
было к кому апеллировать Иову, ибо он верил в
Бога, возвышающегося над миром.
Тайна же креста, распятие самого
Бога,
была для иудеев соблазном, для эллинов безумием.
Совершенно так же нельзя сказать, что
Бог есть причина, что действие
Бога на мир и на человека
есть действие причины на порожденные ею последствия.
Бог есть свобода, а не причина.
При этом зло неизбежно должно
быть принудительно детерминировано
Богом,
Бог есть первопричина зла.
Он
есть первопричина всего, вне
Бога действуют в мире лишь причины вторичные и производные.
Бог, творение мира и человека, зло, объективирование мира и человека, неисчислимые страдания мира и человека — все может
быть описываемо и выражаемо лишь как символическая трагедия.
[«Но если бы не
было меня, то не
было бы и
Бога» (нем.).]
Бог же
есть Любящий, он не может и не хочет существовать без любимого.
Пантеизм, как рациональная система,
есть или акосмизм, отрицание реальности мира и человека, признание их призрачными, или атеизм, отрицание реальности
Бога и натуралистическое признание мира божественным и самодостаточным.
Плотин уже учил, что к
Богу неприменимо даже понятие бытия, что
Бог есть сверхбытие.
Бог есть Ничто, если бытие
есть что-то.
Бог есть coincidentia oppositorum, совмещение противоположностей, т. е. недоступен познанию, основанному на законе тождества.
Откровение
Бога в Библии и Евангелии
есть откровение
Бога, проявленного в отношении к миру и человеку, Творца и Промыслителя,
Бога катафатического.
Cottheit
есть сверхбытие, сверхличность, невыразимая глубина, из которой рождается
Бог.
Я бы это выразил в такой форме:
Бог не
есть Абсолютное, Бог-Творец, Бог-личность,
Бог, вступающий в отношение с миром и человеком, не может мыслиться в той совершенной отрешенности, в которой вырабатывается предельное понятие Абсолютного.
Это
есть библейский
Бог,
Бог откровения.
— Ба! А ведь, пожалуй, ты прав. Ах, я ослица, — вскинулся вдруг Федор Павлович, слегка ударив себя по лбу. — Ну, так пусть стоит твой монастырек, Алешка, коли так. А мы, умные люди, будем в тепле сидеть да коньячком пользоваться. Знаешь ли, Иван, что это самим Богом должно быть непременно нарочно так устроено? Иван, говори:
есть Бог или нет? Стой: наверно говори, серьезно говори! Чего опять смеешься?
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя,
был глуп и нем.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Но, может
быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —