Неточные совпадения
Но это совсем не означает, что в человеке
есть как бы духовная природа наряду с природой душевной и телесной, это значит, что душа и тело человека могут вступить в иной, высший порядок духовного существования, что человек может перейти из порядка природы в порядок свободы, в царство смысла, из порядка раздора и вражды в порядок
любви и соединения.
Это и значит, что царство духа
есть царство свободы и
любви.
Понимание
любви как исключительно духовной, не заключающей в себе никакого душевного элемента,
есть извращение
любви.
Но встреча с Христом в вере и
любви не
есть встреча с объектом, как представляется в объективации, а
есть встреча с субъектом, с «ты», т. е. относится к экзистенциальному плану.
Брак в большинстве случаев
есть символическое, а не реальное таинство, ибо реальное таинство связано с
любовью.
Есть огромная разница в том, чтобы признать священными помазанные священные чины и освященные предметы, и том, чтобы признать священными — самый человеческий субъект, его святость, его творчество, свободу,
любовь, справедливость, братство, знание, красоту души и т. п.
Все может
быть искажено страстями — отношение человека к Богу и
любовь к ближнему, познание истины и осуществление справедливости.
Отворачивание, отрешение от мира множественного, т. е. от всего тварного мира, всей человеческой множественности,
было понято как необходимое условие обращения к Единому,
любви к Единому.
Так
была разорвана евангельская двуединая заповедь
любви к Богу и
любви к ближнему.
Положительная аскеза
есть борьба против греха и греховного рабства путем творческого духа, творческой
любви.
Духовная
любовь, в которой не
будет уже ничего душевного и человеческого,
будет последним результатом аскетического пути, до которого почти никто не доходит.
Есть три формы аскезы: аскеза страха и заслуги, аскеза освобождения от власти мира и аскеза
любви, бескорыстной
любви к Богу.
В католичестве
есть много трагических случаев, когда не допускали к причастию за связь между людьми, основанную на очень высокой и подлинной
любви, но социально не оформленной.
Это
есть вопрос разума, бессмысленный перед мистерией, перед тайной
любви.
Любовь есть избрание, она исключительна, она направлена вверх и связана с тайной личности.
Божественная
любовь и жертва
есть ответ на тайну свободы, порождающей зло и страдание.
Божественная
любовь и жертва
есть также свобода.
Но страдание имеет смысл совсем не потому, что оно необходимо и справедливо, что оно
есть высший закон жизни, а потому, что оно
есть опыт свободы и путь человека и что человек может обнаружить в этом пути свою духовную победу, может достигнуть освобождения и просветления, может выполнить завет
любви и милосердия.
Но христианство
есть религия
любви, милосердия и жалости.
Духовность
есть также свобода, соединенная с
любовью.
Язык мистики
есть язык
любви, а не язык понятий.
Христианская мистика
есть не только отрешенность, но и воплощенность, конкретность,
есть мистика
любви.
Уклон к пантеистическому монизму совсем не
есть ересь относительно Бога, это
есть ересь прежде всего относительно человека, относительно личности, свободы и
любви.
Любовь и милосердие возможны, лишь если
есть личность и личность.
Как
было уже сказано,
любовь есть отношение личности к личности.
Неверно
было бы только отождествлять бескорыстную
любовь к Богу Фенелона с квиетизмом.
Это связано с тем, что католическая мистика более драматична, в ней человек вытягивается вверх к Богу, Бог
есть предмет
любви, объект.
У св. Исаака Сириянина
любовь есть порождение гнозиса.
Объективация духа совсем не
была одухотворением мира,
была не нисхождением, не проявлением христианского духа
любви и милосердия, а покорностью состояниям мира, торжеством социальной обыденности.
Аскеза же в миру, нисхождение
любви и милосердия может
быть реальным изменением мира, его подлинным просветлением.
Христианство разом должно
быть и свободно от мира, революционно по отношению к миру, и обращено с
любовью на мир.
Сама христианская
любовь должна
быть понята как величайшее обнаружение творчества в жизни, как творчество новой жизни.
Именно Фейербах учил, что бытие познается через
любовь, что познающий любящий, что
любовь есть бытие.
Атеизм Фейербаха
есть укор для старого христианского сознания, для богословских доктрин, подменивших христианскую
любовь послушанием.
Любовь есть творчество, познание
есть творчество, преображение природы
есть творчество, свобода
есть творчество.
Деньги и
есть сила и власть мира, отделенного от духа, т. е. от свободы, от смысла, от творчества, от
любви.
Реально священным может
быть лишь экзистенциальное — свобода, творчество,
любовь, а не исторические образования и структуры.
В этом мире дух
был распинаем, распинаема
была аристократия духа, аристократия творчества и аристократия
любви, сердца, т. е. лучшие.
Царство духа
есть внутреннее царство субъективности, царство свободы и
любви, не знающее внеположности и отчужденности, т. е. каузальных отношений и отношений властвования.
Новая духовность и
будет реализмом, реализмом свободы, реализмом активности и творчества, реализмом
любви и милосердия, реализмом изменения и преображения мира в отличие от освящения и ознаменования.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной
любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес //
Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо с няней говорит:
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет
Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же
ест и
пьет за двух.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, //
Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!