Неточные совпадения
Если мы взглянем на этнографическую карту Уссурийского края и отыщем на ней гольдов,
то увидим,
что туземцы эти распределились узкой полосой по долине реки Уссури до устья Даубихе. Часть гольдов обитала ранее по реке Улахе и ее притокам. Нас интересуют именно эти последние.
Их отзывы утвердили меня в
том смысле,
что появление такого научно-популярного описания края, из которого учащаяся молодежь почерпнула бы немало интересных сведений, было бы полезным делом.
Ширина Стеклянной пади не везде одинакова:
то она суживается до 100 м,
то расширяется более
чем на 1 км.
Это свидетельствует о
том,
что здесь были большие денудационные процессы.
Стало ясно,
что к вечеру нам не дойти до него, а если бы мы и дошли,
то рисковали заночевать без воды, потому
что в это время года горные ключи в истоках почти совсем иссякают.
Даже в
тех случаях, когда мы попадали в неприятные положения, он не терял хорошего настроения и старался убедить меня,
что «все к лучшему в этом лучшем из миров».
Солнце только
что успело скрыться за горизонтом, и в
то время, когда лучи его золотили верхушки гор, в долинах появились сумеречные тени. На фоне бледного неба резко выделялись вершины деревьев с пожелтевшими листьями. Среди птиц, насекомых, в сухой траве — словом, всюду, даже в воздухе, чувствовалось приближение осени.
Влезать на дерево непременно надо самому. Поручать это стрелкам нельзя. Тут нужны личные наблюдения. Как бы толково и хорошо стрелок ни рассказывал о
том,
что он заметил, на основании его слов трудно ориентироваться.
То,
что я увидел сверху, сразу рассеяло мои сомнения. Куполообразная гора, где мы находились в эту минуту, — был
тот самый горный узел, который мы искали. От него к западу тянулась высокая гряда, падавшая на север крутыми обрывами. По
ту сторону водораздела общее направление долин шло к северо-западу. Вероятно, это были истоки реки Лефу.
Иногда случается,
что горы и лес имеют привлекательный и веселый вид. Так, кажется, и остался бы среди них навсегда. Иногда, наоборот, горы кажутся угрюмыми, дикими. И странное дело! Чувство это не бывает личным, субъективным, оно всегда является общим для всех людей в отряде. Я много раз проверял себя и всегда убеждался,
что это так.
То же было и теперь. В окружающей нас обстановке чувствовалась какая-то тоска, было что-то жуткое и неприятное, и это жуткое и тоскливое понималось всеми одинаково.
Он долго рассказывал мне про свою жизнь, и
чем больше он говорил,
тем становился симпатичнее.
Рассказывал про свои встречи с тиграми, говорил о
том,
что стрелять их нельзя, потому
что это боги, охраняющие женьшень от человека, говорил о злых духах, о наводнениях и т.д.
Потом я стал его расспрашивать о
том месте, где мы находимся. Он сказал,
что это истоки реки Лефу и
что завтра мы дойдем до первого жилища звероловов.
На земле и на небе было еще темно, только в
той стороне, откуда подымались все новые звезды, чувствовалось приближение рассвета. На землю пала обильная роса — верный признак,
что завтра будет хорошая погода. Кругом царила торжественная тишина. Казалось, природа отдыхала тоже.
Дерсу остановился и сказал,
что тропа эта не конная, а пешеходная,
что идет она по соболиным ловушкам,
что несколько дней
тому назад по ней прошел один человек и
что, по всей вероятности, это был китаец.
Значит, поблизости должно быть
то, для
чего это корье предназначалось.
Осмотрев его кругом, наш новый знакомый опять подтвердил,
что несколько дней
тому назад по тропе прошел китаец и
что он ночевал в этом балагане.
Действительно, скоро опять стали попадаться деревья, оголенные от коры (я уже знал,
что это значит), а в 200 м от них на самом берегу реки среди небольшой полянки стояла зверовая фанза. Это была небольшая постройка с глинобитными стенами, крытая корьем. Она оказалась пустой. Это можно было заключить из
того,
что вход в нее был приперт колом снаружи. Около фанзы находился маленький огородик, изрытый дикими свиньями, и слева — небольшая деревянная кумирня, обращенная как всегда лицом к югу.
Звериные шкуры, растянутые для просушки, изюбровые рога, сложенные грудой в амбаре, панты, подвешенные для просушки, мешочки с медвежьей желчью [Употребляется китайцами как лекарство от трахомы.], оленьи выпоротки [Плоды стельных маток идут на изготовление лекарств.], рысьи, куньи, собольи и беличьи меха и инструменты для ловушек — все это указывало на
то,
что местные китайцы занимаются не столько земледелием, сколько охотой и звероловством.
Мы стали спускаться вниз. Скоро я заметил,
что пятно тоже двигалось нам навстречу. Через 10 минут гольд остановился, сел на камень и указал мне знаком, чтобы я сделал
то же.
Некоторые места, где у меня не было никаких приключений, я помню гораздо лучше,
чем те, где что-нибудь случилось.
Опасаясь,
что они могут заблудиться, я ответил им
тем же.
Нечего делать, надо было становиться биваком. Мы разложили костры на берегу реки и начали ставить палатки. В стороне стояла старая развалившаяся фанза, а рядом с ней были сложены груды дров, заготовленных корейцами на зиму. В деревне стрельба долго еще не прекращалась.
Те фанзы,
что были в стороне, отстреливались всю ночь. От кого? Корейцы и сами не знали этого. Стрелки и ругались и смеялись.
На другой день была назначена дневка. Я велел людям осмотреть седла, просушить
то,
что промокло, и почистить винтовки. Дождь перестал; свежий северо-западный ветер разогнал тучи; выглянуло солнце.
Большие пустоты в лаве свидетельствовали о
том,
что в момент извержения она была сильно насыщена газами.
От описанного села Казакевичево [Село Казакевичево основано в 1872 году.] по долине реки Лефу есть 2 дороги. Одна из них, кружная, идет на село Ивановское, другая, малохоженая и местами болотистая, идет по левому берегу реки. Мы выбрали последнюю.
Чем дальше,
тем долина все более и более принимала характер луговой.
Чем ближе я присматривался к этому человеку,
тем больше он мне нравился. С каждым днем я открывал в нем новые достоинства. Раньше я думал,
что эгоизм особенно свойствен дикому человеку, а чувство гуманности, человеколюбия и внимания к чужому интересу присуще только европейцам. Не ошибся ли я? Под эти мысли я опять задремал и проспал до утра.
Ярко блестевшие на солнце в разных местах лужи свидетельствовали о
том,
что долина Лефу в дождливый период года легко затопляется водой.
Кто не бывал в низовьях Лефу во время перелета,
тот не может себе представить,
что там происходит.
Тотчас на небе замигали звезды, словно и они обрадовались
тому,
что наконец-то солнце дало им свободу.
Чем дальше,
тем извилистее становилась река. Кривуны ее (так местные жители называют извилины) описывают почти полные окружности и вдруг поворачивают назад, опять загибаются, и нет места, где река хоть бы немного текла прямо.
Мусор, разбросанные вещи, покачнувшийся забор, сорванная с петель дверь, почерневший от времени и грязи рукомойник свидетельствовали о
том,
что обитатели этого дома не особенно любили порядок.
В это время подошел Олентьев и сообщил,
что хлеб куплен. Обойдя всю деревню, мы вернулись к лодке.
Тем временем Дерсу изжарил на огне козлятину и согрел чай. На берег за нами прибежали деревенские ребятишки. Они стояли в стороне и поглядывали на нас с любопытством.
То лодка наша натыкалась на мели,
то проходила по глубоким местам, так
что без малого весь шест погружался в воду.
Почва около берегов более или менее твердая, но стоит только отойти немного в сторону, как сразу попадешь в болото. Среди зарослей скрываются длинные озерки. Эти озерки и кусты ивняков и ольшаников, растущие рядами, свидетельствуют о
том,
что река Лефу раньше текла иначе и несколько раз меняла свое русло.
Сегодня был особенно сильный перелет. Олентьев убил несколько уток, которые и составили нам превосходный ужин. Когда стемнело, все птицы прекратили свой лет. Кругом сразу воцарилась тишина. Можно было подумать,
что степи эти совершенно безжизненны, а между
тем не было ни одного озерка, ни одной заводи, ни одной протоки, где не ночевали бы стада лебедей, гусей, крохалей, уток и другой водяной птицы.
Мы плыли по главному руслу и только в случае крайней нужды сворачивали в сторону, с
тем чтобы при первой же возможности выйти на реку снова. Протоки эти, заросшие лозой и камышами, совершенно скрывали нашу лодку. Мы плыли тихо и нередко подходили к птицам ближе,
чем на ружейный выстрел. Иногда мы задерживались нарочно и подолгу рассматривали их.
Погода нам благоприятствовала. Был один из
тех теплых осенних дней, которые так часто бывают в ЮжноУссурийском крае в октябре. Небо было совершенно безоблачное, ясное; легкий ветерок тянул с запада. Такая погода часто обманчива, и нередко после нее начинают дуть холодные северо-западные ветры, и
чем дольше стоит такая тишь,
тем резче будет перемена.
Через час я вернулся к своим. Марченко уже согрел чай и ожидал моего возвращения. Утолив жажду, мы сели в лодку и поплыли дальше. Желая пополнить свой дневник, я спросил Дерсу, следы каких животных он видел в долине Лефу с
тех пор, как мы вышли из гор и начались болота. Он отвечал,
что в этих местах держатся козули, енотовидные собаки, барсуки, волки, лисицы, зайцы, хорьки, выдры, водяные крысы, мыши и землеройки.
Самое последнее явление заключалось в
том,
что багрово-красный горизонт стал темным, словно от дыма.
Внешний край этой тени был пурпуровый, и
чем ниже спускалось солнце,
тем выше поднимался теневой сегмент.
Та к как это состояние ощущалось всеми одинаково,
то я испугался, думая,
что мы заболели лихорадкой или чем-нибудь отравились, но Дерсу успокоил меня,
что это всегда бывает при перемене погоды.
Чем ближе мы подвигались к озеру Ханка,
тем болотистее становилась равнина.
Сплошные топи и болота на севере, западе и к югу от озера свидетельствуют о
том,
что раньше оно было значительно больше.
Порой ветер пригибал его к земле, и тогда являлась возможность разглядеть
то,
что было впереди.
Чем больше засыпало нас снегом,
тем теплее становилось в нашем импровизированном шалаше. Капанье сверху прекратилось. Снаружи доносилось завывание ветра. Точно где-то гудели гудки, звонили в колокола и отпевали покойников. Потом мне стали грезиться какие-то пляски, куда-то я медленно падал, все ниже и ниже, и наконец погрузился в долгий и глубокий сон… Так, вероятно, мы проспали 12 часов.
Я уже знал,
что это делается для
того, чтобы какой-нибудь «люди» мог в случае нужды ею воспользоваться.
«В самом деле, — подумал я, — житель лесов не выживет в городе, и не делаю ли я худо,
что сбиваю его с
того пути, на который он встал с детства?»
На следующее утро первое,
что я вспомнил, — это
то,
что Дерсу должен уйти от нас. Напившись чаю, я поблагодарил хозяев и вышел на улицу.
— Прощай, Дерсу, — сказал я ему, пожимая руку. — Дай бог тебе всего хорошего. Я никогда не забуду
того,
что ты для меня сделал. Прощай! Быть может, когда-нибудь увидимся.