— Меня радует твой вид, воистину достойный неба; но скажи Мне, миленький, — или на земле совсем нет грязи?
На одеждах твоих Я не вижу ни единого пятнышка.
Неточные совпадения
Принял ангел благословение и покорно низринулся
на страшную и чуждую землю, сверкнув белыми
одеждами. В ту ночь
на земле была гроза и буря, и много людей погибло под развалинами домов, в морской пучине. И молнии сверкали…
— Но неужели
на земле перестали лить красную кровь? —
На твоих
одеждах нет ни единого пятнышка, и белы они, как снег.
— Нет, Отец, льется
на земле красная кровь, но я избегал соприкосновения с ней, и оттого я так чист. И так как нельзя, ходя меж людей, избежать грязи и крови ихней и не запачкать
одежд, то
на самую землю я не спускался, а летал
на небольшой высоте, оттуда посылая улыбки, укор и благословения…
Пойми и запомни, миленький, что белая
одежда обязательна для тех, кто никогда еще не покидал неба; но для тех, кто был
на земле, такая вот чистенькая
одежда, как у тебя — срам и позор!
— Нет. Не хотят. Они так говорят, Отец: «Вот мы пойдем
на небо и снова оденем белые
одежды, а как же те, которые останутся? Если идти, так уж всем, а одни мы не пойдем».
Все вокруг него было неряшливо — так же, как сам он, всегда выпачканный птичьим пометом, с пухом в кудлатой голове и
на одежде. Ел много, торопливо, морщился, точно пища была слишком солона, кисла или горька, хотя глухая Фелициата готовила очень вкусно. Насытясь, Безбедов смотрел в рот Самгина и сообщал какие-то странные новости, — казалось, что он выдумывал их.
Патриархальность семьи, костюмы, утварь, вышивки
на одежде, резьба по дереву и т.д. — все это напоминало Древнюю Русь.
Неточные совпадения
Если б можно было представить себе так называемое исправление
на теле без тех предварительных обрядов, которые ему предшествуют, как-то: снимания
одежды, увещаний со стороны лица исправляющего и испрошения прощения со стороны лица исправляемого, — что бы от него осталось?
Но когда его обнажили и мелькнули тоненькие-тоненькие ручки, ножки, шафранные, тоже с пальчиками, и даже с большим пальцем, отличающимся от других, и когда он увидал, как, точно мягкие пружинки, Лизавета Петровна прижимала эти таращившиеся ручки, заключая их в полотняные
одежды,
на него нашла такая жалость к этому существу и такой страх, что она повредит ему, что он удержал ее за руку.
Одно время, читая Шопенгауера, он подставил
на место его воли — любовь, и эта новая философия дня
на два, пока он не отстранился от нее, утешала его; но она точно так же завалилась, когда он потом из жизни взглянул
на нее, и оказалась кисейною, негреющею
одеждой.
Помещик с седыми усами был, очевидно, закоренелый крепостник и деревенский старожил, страстный сельский хозяин. Признаки эти Левин видел и в
одежде — старомодном, потертом сюртуке, видимо непривычном помещику, и в его умных, нахмуренных глазах, и в складной русской речи, и в усвоенном, очевидно, долгим опытом повелительном тоне, и в решительных движениях больших, красивых, загорелых рук с одним старым обручальным кольцом
на безыменке.
Слова эти и связанные с ними понятия были очень хороши для умственных целей; но для жизни они ничего не давали, и Левин вдруг почувствовал себя в положении человека, который променял бы теплую шубу
на кисейную
одежду и который в первый раз
на морозе несомненно, не рассуждениями, а всем существом своим убедился бы, что он всё равно что голый и что он неминуемо должен мучительно погибнуть.