И, точно торговцы старым платьем, которые на грязной площади перебрасывают
с рук на руки негодную ветошь, кричат, клянутся и бранятся, они вступили в горячий и бешеный торг. Упиваясь странным восторгом, бегая, вертясь, крича, Иуда по пальцам вычислял достоинства того, кого он продает.
Неточные совпадения
— О многом, —
с покойной улыбкой отвечал Искариот. И, заметив, вероятно, как нехорошо действует
на других его молчание, чаще стал удаляться от учеников и много времени проводил в уединенных прогулках или же забирался
на плоскую кровлю и там тихонько сидел. И уже несколько раз слегка пугался Фома, наткнувшись неожиданно в темноте
на какую-то серую груду, из которой вдруг высовывались
руки и ноги Иуды и слышался его шутливый голос.
Как раз в это время Иуда Искариот совершил первый, решительный шаг к предательству: тайно посетил первосвященника Анну. Был он встречен очень сурово, но не смутился этим и потребовал продолжительной беседы
с глазу
на глаз. И, оставшись наедине
с сухим и суровым стариком, презрительно смотревшим
на него из-под нависших, тяжелых век, рассказал, что он, Иуда, человек благочестивый и в ученики к Иисусу Назарею вступил
с единственной целью уличить обманщика и предать его в
руки закона.
Иуда также сделал вид, что верит странному неведению первосвященника, и подробно рассказал о проповеди Иисуса и чудесах, ненависти его к фарисеям и храму, о постоянных нарушениях им закона и, наконец, о желании его исторгнуть власть из
рук церковников и создать свое особенное царство. И так искусно перемешивал правду
с ложью, что внимательно взглянул
на него Анна и лениво сказал...
Сам приносил
на руках — первый раз в жизни — маленьких детей, добывая их где-то по дворам или
на улице и принужденно целуя их, чтобы не плакали, и часто случалось, что к задумавшемуся Иисусу вдруг всползало
на колени что-то маленькое, черненькое,
с курчавыми волосами и грязным носиком и требовательно искало ласки.
И
на другой еще день, в том, как поднимал Иуда
руку с откинутым большим пальцем, как он смотрел
на Фому, звучал все тот же странный вопрос...
Иуда засмеялся и, не обращая более внимания
на Петра, пошел дальше, туда, где дымно сверкали факелы и лязг оружия смешивался
с отчетливым звуком шагов. Двинулся осторожно за ним и Петр, и так почти одновременно вошли они во двор первосвященника и вмешались в толпу служителей, гревшихся у костров. Хмуро грел над огнем свои костлявые
руки Иуда и слышал, как где-то позади него громко заговорил Петр...
Вот чья-то
рука впилась в эти волосы, повалила человека и, равномерно переворачивая голову
с одной стороны
на другую, стала лицом его вытирать заплеванный пол.
Еще скатывается
с пальцев вода
на мраморные плиты, когда что-то мягко распластывается у ног Пилата, и горячие, острые губы целуют его бессильно сопротивляющуюся
руку — присасываются к ней, как щупальца, тянут кровь, почти кусают.
С отвращением и страхом он взглядывает вниз — видит большое извивающееся тело, дико двоящееся лицо и два огромные глаза, так странно непохожие друг
на друга, как будто не одно существо, а множество их цепляется за его ноги и
руки. И слышит ядовитый шепот, прерывистый, горячий...
И такой поистине сатанинскою радостью пылает это дикое лицо, что
с криком ногою отталкивает его Пилат, и Иуда падает навзничь. И, лежа
на каменных плитах, похожий
на опрокинутого дьявола, он все еще тянется
рукою к уходящему Пилату и кричит, как страстно влюбленный...
Иуда замолчал, подняв
руку, и вдруг заметил
на столе остатки трапезы. И
с странным изумлением, любопытно, как будто первый раз в жизни увидел пищу, оглядел ее и медленно спросил...
Пришел, положим, мужик свой последний полушубок продавать. Его сразу окружает шайка барышников. Каждый торгуется, каждый дает свою цену. Наконец, сходятся в цене. Покупающий неторопливо лезет в карман, будто за деньгами, и передает купленную вещь соседу. Вдруг сзади мужика шум, и все глядят туда, и он тоже туда оглядывается. А полушубок в единый миг,
с рук на руки, и исчезает.
— Ах, помилуйте, я совсем не думал напоминать вам, я вас просто так спросил. Мы вас передали
с рук на руки графу Строганову и не очень торопим, как видите, сверх того, такая законная причина, как болезнь вашей супруги… (Учтивейший в мире человек!)
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в
руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой
на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его //
С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, //
На солнце,
на часы смотрел, // Махнул
рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, //
На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька
с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, //
Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин
с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь
на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?