Казалось, что слезы не должны были высыхать на глазах этого человека,
крики гнева и возмущения не должны были замирать на его устах, а вместо того он был постоянно весел и шутлив и бороду имел какую-то нелепо веселую, огненно-рыжую бороду, в которой все волоски точно кружились и свивались в бесконечной затейливой пляске.
Неточные совпадения
Ужасы сомнений и пытующей мысли, страстный
гнев и смелые
крики возмущенной гордости человека — все было повергнуто во прах вместе с поверженным телом; и один дух, разорвавший тесные оковы своего «я», жил таинственной жизнью созерцания.
Было смятение, и шум, и вопли, и
крики смертельного испуга. В паническом страхе люди бросились к дверям и превратились в стадо: они цеплялись друг за друга, угрожали оскаленными зубами, душили и рычали. И выливались в дверь так медленно, как вода из опрокинутой бутылки. Остались только псаломщик, уронивший книгу, вдова с детьми и Иван Порфирыч. Последний минуту смотрел на попа — и сорвался с места, и врезался в хвост толпы, исторгнув новые
крики ужаса и
гнева.
Неточные совпадения
И с этой минуты (которая могла быть в конце 1831 г.) мы были неразрывными друзьями; с этой минуты
гнев и милость, смех и
крик Кетчера раздаются во все наши возрасты, во всех приключениях нашей жизни.
Гневом и злобой кипел он на всех: и на бурлаков, и на извозчиков, и на полицию за то, что ее не видно, и на медленным шагом разъезжавшихся казаков, что пытаются только
криками смирить головорезов — нет чтобы нагайкой хорошенько поработать ради тишины и всеобщего благочиния.
Я стоял с книгой в руках, ошеломленный и потрясенный и этим замирающим
криком девушки, и вспышкой
гнева и отчаяния самого автора… Зачем же, зачем он написал это?.. Такое ужасное и такое жестокое. Ведь он мог написать иначе… Но нет. Я почувствовал, что он не мог, что было именно так, и он только видит этот ужас, и сам так же потрясен, как и я… И вот, к замирающему
крику бедной одинокой девочки присоединяется отчаяние, боль и
гнев его собственного сердца…
— Не сметь, не сметь! — завопил и Ламберт в ужаснейшем
гневе; я видел, что во всем этом было что-то прежнее, чего я не знал вовсе, и глядел с удивлением. Но длинный нисколько не испугался Ламбертова
гнева; напротив, завопил еще сильнее. «Ohe, Lambert!» и т. д. С этим
криком вышли и на лестницу. Ламберт погнался было за ними, но, однако, воротился.
Жалобный голос говорил довольно долго. Когда он кончил, опять раскатился глубокий бас командира, но теперь более спокойный и смягченный, точно Шульгович уже успел вылить свой
гнев в
крике и удовлетворил свою жажду власти видом чужого унижения.