Как видишь, Я снова ищу слов и сравнений, беру в руки плеть, от которой убегает истина! Но что же Мне делать, если все Мое оружие Я оставил дома и могу пользоваться только твоим негодным арсеналом? Вочеловечь самого Бога, если ты его осилишь, Иаков, и он тотчас же заговорит с тобою на превосходном еврейском или французском языке, и не скажет
больше того, что можно сказать на превосходном еврейском или французском языке. Бог!.. а Я только Сатана, скромный, неосторожный, вочеловечившийся Черт!
Неточные совпадения
В свидетельство серьезности моих намерений Я могу привести
то, что в эти минуты Я
больше думал о нашем с ней потомстве и искал имя для нашего первенца, нежели отдавался простой фривольности.
— Сегодня вы были в
большом ударе, м-р Вандергуд. Я даже заплакал. Жаль, что вас не слыхал Магнус и его дочь…
та, понимаете? Она изменила бы о нас свое мнение.
— Не гневайтесь на мое увлечение, м-р Вандергуд. Я так люблю историю нашего великого города, что не мог отказать себе в удовольствии… Разве
то, что вы видите теперь, есть Рим? Рима нет, м-р Вандергуд. Когда-то это было Вечным городом, а теперь это лишь
большой город, и чем он
больше,
тем он дальше от вечности. Где
тот великий Дух, который осенял его?
— Опять? — сердито крикнул Магнус, словно сумасшедший Март и вправду обещал ему не стучать
больше. Но за стуком послышался и звонок: это приехал мой шофер. Мария удалилась, а Мне, как сказано, Магнус предложил остаться, на что Я после небольшого колебания и согласился: Мне совсем мало нравился Магнус с его револьвером и усмешками, но еще меньше нравилась глупая
тьма.
Клянусь вечным спасением, Я не буду
больше ни выгонять тебя вон, ни смеяться над тобою: если Я потерял мудрость змия,
то взамен получил кротость голубицы.
Но еще
больше нравится мне
то, что в ней каким-то странным образом снова возрождается мое
большое Я. Конечно, палач не замедлит исполнить свою обязанность, и солдаты не опустят ружей, но важна линия, важно мгновение, когда перед самою смертью я вдруг почувствую себя бессмертным и стану шире жизни.
Но он очень устал, его глаза кажутся теперь
больше и темнее на бледном лице, и, кроме
того, — как я только теперь узнал от Марии — его мучат частые головные боли.
И вечер был очарователен. По желанию Магнуса Мария пела, и ты не можешь представить
того благоговения, с каким слушал ее Топпи! Самой Марии он ничего не посмел сказать, но, уходя спать, долго и с выражением тряс мою руку, потом так же долго и с выражением раскачивал
большую руку Магнуса. Я также поднялся, чтобы идти к себе.
— Да и вы думаете так же. Для маленького зла вы слишком
большой человек, как и миллиарды слишком
большие деньги, а
большое зло… честное слово, я еще не знаю, что это значит —
большое зло? Может быть, это значит:
большое добро? Среди недавних моих размышлений, когда я… одним словом, пришла такая странная мысль: кто приносит
больше пользы человеку:
тот, кто ненавидит его, или
тот, кто любит? Вы видите, Магнус, как я еще несведущ в человеческих делах и как я… готов на все.
С
тех пор я сделал
большие успехи в химии и во многом другом, и это охладило мою страсть.
Несмотря на захватывающий интерес
темы, как выражаются мои друзья-журналисты, я слушал только наполовину и
больше разглядывал череп, вмещающий в себе столь обширные и опасные знания.
Если это называется искусство,
то какой же ты, Вандергуд, осел! Конечно, ты культурен, ты почтительно смотрел на искусство, но как на чужую религию и понимал в ней не
больше, чем
тот осел, на котором мессия вступал в Иерусалим. А вдруг пожар? Вчера эта мысль весь день тревожила меня, и я пошел с нею к Магнусу. Но он слишком занят чем-то другим и долго не понимал меня.
Это было месяц назад, когда Фома Магнус взорвал меня. Да, это правда, он таки взорвал меня, и это было месяц
тому назад, в священном городе Риме, в палаццо Орсини, когда-то принадлежавшем миллиардеру Генри Вандергуду, — ты помнишь этого милого американца с его сигарой и золотыми патентованными зубами? Увы. Его
больше нет с нами, он внезапно скончался, и ты сделаешь хорошо, если закажешь о нем заупокойную мессу: его иллинойская душа нуждается в твоих молитвах.
— Оставьте эти глупости. Я сильнее вас. Не будьте дураком
больше, чем обязывает к
тому положение.
— Если они кролики,
то ты самый отвратительный из них, потому что ты — помесь кролика и… Сатаны. Ты трус! Это не важно, что ты мошенник, грабитель, лжец и убийца, но ты трус. Я ждал
большего, старина. Я ждал, что твой ум поднимет тебя до величайшего злодейства, но ты самое злодейство превращаешь в какую-то подлейшую филантропию. Ты такой же лакей, как и другие, но прислуживать ты хочешь человеческому заду: вот вся твоя мудрость!
Если они прозвучат во сне,
то, как бы ни крепок был мой сон, я просыпаюсь и
больше уже не сплю.
И
те невещественные розги, которыми история наказывает
больших преступников, очень мало отличаются от ее лавров — на
большом расстоянии, и эта маленькая разница положительно теряется, уверяю вас, Вандергуд, совершенно исчезает!
Неточные совпадения
Кто жил и мыслил,
тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал,
того тревожит // Призрак невозвратимых дней: //
Тому уж нет очарований, //
Того змия воспоминаний, //
Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает //
Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.
Онегин был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро были мы судьбою // На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У каждого свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием своим, // Наследство предоставил им, //
Большой потери в
том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто руку // С
той стороны подал бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? //
Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
Меж
тем Онегина явленье // У Лариных произвело // На всех
большое впечатленье // И всех соседей развлекло. // Пошла догадка за догадкой. // Все стали толковать украдкой, // Шутить, судить не без греха, // Татьяне прочить жениха; // Иные даже утверждали, // Что свадьба слажена совсем, // Но остановлена затем, // Что модных колец не достали. // О свадьбе Ленского давно // У них уж было решено.
Причудницы
большого света! // Всех прежде вас оставил он; // И правда
то, что в наши лета // Довольно скучен высший тон; // Хоть, может быть, иная дама // Толкует Сея и Бентама, // Но вообще их разговор // Несносный, хоть невинный вздор; // К
тому ж они так непорочны, // Так величавы, так умны, // Так благочестия полны, // Так осмотрительны, так точны, // Так неприступны для мужчин, // Что вид их уж рождает сплин.