Неточные совпадения
Если гости, евшие и пившие буквально день и ночь, еще не вполне довольны угощением, не вполне напелись своих монотонных песен, наигрались на чебызгах, [Чебызга — дудка, которую башкирец берет в рот, как кларнет, и, перебирая лады пальцами, играет на ней двойными тонами, так
что вы слышите в одно и
то же время каких-то два разных инструмента.
Ну
что, какой твой нужда?» Тут, как водится, с природною русскому человеку ловкостию и плутовством, покупщик начнет уверять башкирца,
что нужды у него никакой нет, а наслышался он,
что башкирцы больно добрые люди, а потому и приехал в Уфимское Наместничество и захотел с ними дружбу завести и проч. и проч.; потом речь дойдет нечаянно до необъятного количества башкирских земель, до неблагонадежности припущенников, [Припущенниками называются
те, которые за известную ежегодную или единовременную плату, по заключенному договору на известное число лет, живут на башкирских землях.
Почти ни одна деревня припущенников, по окончании договорного срока, не оставила земель башкирских; из этого завелись сотни дел, которые обыкновенно заканчиваются
тем,
что припущенники оставляются на местах своего жительства в нарезкой им пятнадцатидесятинной пропорции на каждую ревизскую душу по пятой ревизии… и вот как перешло огромное количество земель Оренбургской губернии в собственность татар, мещеряков, чуваш, мордвы и других казенных поселян.
— Полюбились дедушке моему такие рассказы; и хотя он был человек самой строгой справедливости и ему не нравилось надуванье добродушных башкирцев, но он рассудил,
что не дело дурно, а способ его исполнения, и
что, поступя честно, можно купить обширную землю за сходную плату,
что можно перевесть туда половину родовых своих крестьян и переехать самому с семейством,
то есть достигнуть главной цели своего намерения; ибо с некоторого времени до
того надоели ему беспрестанные ссоры с мелкопоместными своими родственниками за общее владение землей,
что бросить свое родимое пепелище, гнездо своих дедов и прадедов, сделалось любимою его мыслию, единственным путем к спокойной жизни, которую он, человек уже не молодой, предпочитал всему.
Он не торчал день и ночь при крестьянских работах, не стоял часовым при ссыпке и отпуске хлеба; смотрел редко да метко, как говорят русские люди, и, уж прошу не прогневаться, если замечал
что дурное, особенно обман,
то уже не спускал никому.
Дедушка, сообразно духу своего времени, рассуждал по-своему: наказать виноватого мужика
тем,
что отнять у него собственные дни, значит вредить его благосостоянию,
то есть своему собственному; наказать денежным взысканием — тоже; разлучить с семейством, отослать в другую вотчину, употребить в тяжелую работу — тоже, и еще хуже, ибо отлучка от семейства — несомненная порча; прибегнуть к полиции… боже помилуй, да это казалось таким срамом и стыдом,
что вся деревня принялась бы выть по виноватом, как по мертвом, а наказанный счел бы себя опозоренным, погибшим.
Чем дальше углублялся дедушка в Уфимское наместничество,
тем привольнее, изобильнее становились места.
Из безводного и лесного села Троицкого, где было так мало лугов,
что с трудом прокармливали по корове, да по лошади на тягло, где с незапамятных времен пахали одни и
те же загоны, и несмотря на превосходную почву, конечно, повыпахали и поистощили землю, — переселились они на обширные плодоносные поля и луга, никогда не тронутые ни косой, ни сохой человека, на быструю, свежую и здоровую воду с множеством родников и ключей, на широкий, проточный и рыбный пруд и на мельницу у самого носа, тогда как прежде таскались они за двадцать пять верст, чтобы смолоть воз хлеба, да и
то случалось несколько дней ждать очереди.
Мало
того,
что он помогал, он воспитывал нравственно своих соседей!
Я видел его таким в моем детстве,
что случилось много лет позднее
того времени, про которое я рассказываю, — и впечатление страха до сих пор живо в моей памяти!
Как теперь гляжу на него; он прогневался на одну из дочерей своих, кажется, за
то,
что она солгала и заперлась в обмане; двое людей водили его под руки; узнать было нельзя моего прежнего дедушку; он весь дрожал, лицо дергали судороги, свирепый огонь лился из его глаз, помутившихся, потемневших от ярости!
Через полчаса невестка, щегольски, по-городскому разодетая, в
том самом платье, про которое свекор говорил,
что оно особенно идет ей к лицу, держа сына за руку, вошла к дедушке.
Дюжий конюх Спиридон, которого до глубокой старости звали «Спирькой», выводил, одного за другим, двух рыже-пегих и третьего бурого жеребца, привязывал их к столбу, чистил и проминал на длинной коновязи, причем дедушка любовался их статями, заранее любовался и
тою породою, которую надеялся повести от них, в
чем и успел совершенно.
Ну, а ты?» Такой вопрос был необыкновенная ласка, и бабушка поспешно отвечала,
что которую ночь Степан Михайлович хорошо почивает,
ту и она хорошо спит; но
что Танюша всю ночь металась.
Бабушка была женщина самая простая и находилась в полном распоряжении у своих дочерей; если иногда она осмеливалась хитрить с Степаном Михайловичем,
то единственно по их наущению,
что, по неуменью, редко проходило ей даром и
что старик знал наизусть; он знал и
то,
что дочери готовы обмануть его при всяком удобном случае, и только от скуки или для сохранения собственного покоя, разумеется будучи в хорошем расположении духа, позволял им думать,
что они надувают его; при первой же вспышке всё это высказывал им без пощады, в самых нецеремонных выражениях, а иногда и бивал, но дочери, как настоящие Евины внучки, не унывали: проходил час гнева, прояснялось лицо отца, и они сейчас принимались за свои хитрые планы и нередко успевали.
Горячие щи, от которых русский человек не откажется в самые палящие жары, дедушка хлебал деревянной ложкой, потому
что серебряная обжигала ему губы; за ними следовала ботвинья со льдом, с прозрачным балыком, желтой, как воск, соленой осетриной и с чищеными раками и
тому подобные легкие блюда.
Васюха сам попробовал и сам увидел,
что дедушка говорит правду; сказал спасибо, поклонился,
то есть кивнул головой, и побежал запереть воду.
Староста уже видел барина, знал,
что он в веселом духе, и рассказал о
том кое-кому из крестьян; некоторые, имевшие до дедушки надобности или просьбы, выходящие из числа обыкновенных, воспользовались благоприятным случаем, и все были удовлетворены: дедушка дал хлеба крестьянину, который не заплатил еще старого долга, хотя и мог это сделать; другому позволил женить сына, не дожидаясь зимнего времени, и не на
той девке, которую назначил сам; позволил виноватой солдатке, которую приказал было выгнать из деревни, жить попрежнему у отца, и проч.
В отпуск приезжал редко, да и приезжать было не к
чему, потому
что у него родового имения всего было душ с полтораста, и
то малоземельных, находившихся в разнопоместном селении Грачовке.
Я имел в своих руках много его писем, из которых очевидно,
что он был человек толковый, ловкий и в
то же время твердый и деловой.
Михаила Максимовича мало знали в Симбирской губернии, но как «слухом земля полнится», и притом, может быть, он и в отпуску позволял себе кое-какие дебоши, как тогда выражались, да и приезжавший с ним денщик или крепостной лакей, несмотря на строгость своего командира, по секрету кое-что пробалтывал, —
то и составилось о нем мнение, которое вполне выражалось следующими афоризмами,
что «майор шутить не любит,
что у него ходи по струнке и с тропы не сваливайся,
что он солдата не выдаст и, коли можно, покроет, а если попался, так уж помилованья не жди,
что слово его крепко,
что если пойдет на ссору,
то ему и черт не брат,
что он лихой, бедовый,
что он гусь лапчатый, зверь полосатый…», [Двумя последними поговорками, несмотря на видимую их неопределенность, русский человек определяет очень много, ярко и понятно для всякого.
Носились также слухи, вероятно вышедшие из
тех же источников,
что майор большой гуляка,
то есть охотник до женского пола и до хмельного, но знает всему место и время.
С этой определенной целью он удвоил свои заискиванья к бабушке и тетке Прасковьи Ивановны и добился до
того,
что они в нем, как говорится, души не чаяли; да и за молодой девушкой начал так искусно ухаживать,
что она его полюбила, разумеется как человека, который потакал всем ее словам, исполнял желания и вообще баловал ее.
Отважный майор предлагал пригласить молодую девушку в гости к бабушке и обвенчаться с ней без согласия Степана Михайловича, но Бактеева и Курмышева были уверены,
что дедушка мой не отпустит свою сестру одну, а если и отпустит,
то очень не скоро, а майору оставаться долее было нельзя.
Сейчас послали грамоту к Степану Михайловичу и просили позволения, чтоб внучка, во время отсутствия своего опекуна и брата приехала погостить к бабушке, но получили короткий ответ; «
что Параше и здесь хорошо и
что если желают ее видеть,
то могут приехать и прогостить в Троицком сколько угодно».
Она всегда была в дружеских отношениях с Ариной Васильевной; узнав,
что Куролесов и ей очень понравился, она открылась,
что молодой майор без памяти влюблен в Парашеньку; распространилась в похвалах жениху и сказала,
что ничего так не желает, «как пристроить при своей жизни свою внучку-сиротинку, и уверена в
том,
что она будет счастлива;
что она чувствует,
что ей уже недолго жить на свете, и потому хотела бы поторопиться этим делом».
Между
тем беззаботная и веселая сирота и не подозревала,
что решают судьбу ее.
Об Михайле Максимовиче, часто говорили при ней, хвалили изо всех сил, уверяли,
что он любит ее больше своей жизни,
что день и ночь думает о
том, как бы ей угодить, и
что если он скоро приедет,
то верно привезет ей множество московских гостинцев.
Покуда гостила старуха Бактеева в Троицком, ей привезли из деревни письмо от Куролесова, который уведомлял,
что как скоро получит отпуск,
то немедленно приедет.
Прасковья Ивановна была очень довольна, бабушке ее стало сейчас лучше, угодник майор привез ей из Москвы много игрушек и разных гостинцев, гостил у Бактеевой в доме безвыездно, рассыпался перед ней мелким бесом и скоро так привязал к себе девочку,
что когда бабушка объявила ей,
что он хочет на ней жениться,
то она очень обрадовалась и, как совершенное дитя, начала бегать и прыгать по всему дому, объявляя каждому встречному,
что «она идет замуж за Михаила Максимовича,
что как будет ей весело,
что сколько получит она подарков,
что она будет с утра до вечера кататься с ним на его чудесных рысаках, качаться на самых высоких качелях, петь песни или играть в куклы, не маленькие, а большие, которые сами умеют ходить и кланяться…» Вот в каком состоянии находилась голова бедной невесты.
Невеста соскучилась было длинной церемонией, множеством поздравлений и сиденьем на одном месте, но когда позволили ей посадить возле себя свою новую московскую куклу,
то сделалась очень весела, объявляла всем гостям,
что это ее дочка, и заставляла куклу кланяться и вместе с ней благодарить за поздравления.
— Хотя Арина Васильевна и ее дочери знали, на какое дело шли, но известие,
что Парашенька обвенчана,
чего они так скоро не ожидали, привело их в ужас: точно спала пелена с их глаз, точно
то случилось, о
чем они и не думали, и они почувствовали,
что ни мнимая смертельная болезнь родной бабушки, ни письмо ее — не защита им от справедливого гнева Степана Михайловича.
На это письмо он отвечал,
что Ариша сделала глупо, чтоб она ехала опять к старухе Бактеевой и во
что бы
то ни стало привезла Парашу домой.
Муж ее также казался вполне счастливым и в
то же время был так спокоен и рассудителен,
что успокоил бедную Арину Васильевну своими умными речами.
Он грозно потребовал у него отчета, но
тот очень спокойно и с уверенностью показал ему обыск, подпись бабушки и невесты, рукоприкладство свидетелей и метрическое свидетельство из духовной консистории,
что Прасковье Ивановне семнадцатый год.
Я не буду распространяться о
том,
что он делал, воротясь домой.
Михаил Максимович с
того начал,
что принялся за перевод крестьян на новые места, а старые земли продал очень выгодно.
С мелким и бедным дворянством, правду сказать, поступал он крутенько и самовластно, и хотя оно его не любило, но зато крепко боялось, а высшее дворянство только похваливало Михайла Максимовича за
то,
что он не дает забываться
тем, кто его пониже.
Мало-помалу стали распространяться и усиливаться слухи,
что майор не только строгонек, как говорили прежде, но и жесток,
что забравшись в свои деревни, особенно в Уфимскую, он пьет и развратничает,
что там у него набрана уже своя компания, пьянствуя с которой, он доходит до неистовств всякого рода,
что главная беда: в пьяном виде немилосердно дерется безо всякого резону и
что уже два-три человека пошли на
тот свет от его побоев,
что исправники и судьи обоих уездов, где находились его новые деревни, все на его стороне,
что одних он задарил, других запоил, а всех запугал;
что мелкие чиновники и дворяне перед ним дрожкой дрожат, потому
что он всякого, кто осмеливался делать и говорить не по нем, хватал середи бела дня, сажал в погреба или овинные ямы и морил холодом и голодом на хлебе да на воде, а некоторых без церемонии дирал немилосердно какими-то кошками.
Конечно, и между тогдашними приживалками и мелкопоместными соседками были такие, у которых очень чесался язычок и которым очень хотелось отплатить высокомерному майору за его презрительное обращение,
то есть вывести его на свежую воду; но кроме страха, который они чувствовали невольно и который вероятно не удержал бы их, было другое препятствие для выполнения таких благих намерений: к Прасковье Ивановне не было приступу ни с какими вкрадчивыми словами о Михайле Максимовиче; умная, проницательная и твердая Прасковья Ивановна сейчас замечала, несмотря на хитросплетаемые речи,
что хотят ввернуть какое-нибудь словцо, невыгодное для Михайла Максимовича, она сдвигала свои темные брови и объявляла решительным голосом,
что тот, кто скажет неприятное для ее мужа, никогда уже в доме ее не будет.
Наконец, старик и старуха решились рассказать барыне всё и, улучив время, когда Прасковья Ивановна была одна, вошли к ней оба; но только вырвалось у старушки имя Михайла Максимовича, как Прасковья Ивановна до
того разгневалась,
что вышла из себя; она сказала своей няне,
что если она когда-нибудь разинет рот о барине,
то более никогда ее не увидит и будет сослана на вечное житье в Парашино.
Может быть,
что в настоящем случае твердый нрав и крепкая воля Прасковьи Ивановны, сильно подкрепленные
тем обстоятельством,
что всё богатство принадлежало ей, могли бы в начале остановить ее супруга и он, как умный человек, не захотел бы лишить себя всех выгод роскошной жизни, не дошел бы до таких крайностей, не допустил бы вырасти вполне своим чудовищным страстям и кутил бы умеренно, втихомолку, как и многие другие.
Я скажу только
то,
что необходимо для получения настоящего понятия об этом страшном человеке.
Досаждал ли кто Михайлу Максимовичу непокорным словом или поступком, например даже хотя
тем,
что не приехал в назначенное время на его пьяные пиры, — сейчас, по знаку своего барина, скакали они к провинившемуся, хватали его тайно или явно, где бы он ни попался, привозили к Михайлу Максимовичу, позорили, сажали в подвал в кандалы или секли по его приказанию.
Если что-нибудь подобное нравилось ему в доме своего соседа или просто в
том доме, где ему случилось быть,
то он сейчас предлагал хозяину поменяться; в случае несогласия его он предлагал иногда и деньги, если был в хорошем духе; если и тут хозяин упрямился,
то Михайла Максимович предупреждал его,
что возьмет даром.
В самом деле, через несколько времени являлся он с своей шайкой, забирал всё,
что ему угодно, и увозил к себе; на него жаловались, предписывали произвесть следствие; но Михайла Максимович с первого разу приказал сказать земскому суду,
что он обдерет кошками
того из чиновников, который покажет ему глаза, и — оставался прав, а челобитчик между
тем был схвачен и высечен, иногда в собственном его имении, в собственном доме, посреди семейства, которое валялось в ногах и просило помилования виноватому.
Меня уверяли достоверные свидетели,
что жизнь наказанных людей спасали только
тем,
что завертывали истерзанное их тело в теплые, только
что снятые шкуры баранов, тут же зарезанных.
То ли дело кошечки: и больно и не опасно!» Я рассказал десятую долю
того,
что знаю, но кажется и этого довольно.
Беспощадно и резко высказала свое отвращение от изверга, который уже не может быть ее мужем; объявила ему, чтобы он возвратил ей доверенность на управление имением, сейчас уехал из Парашина, не смел бы показываться ей на глаза и не заглядывал бы ни в одну из ее деревень, и
что если он этого не исполнит,
то она подаст просьбу губернатору, откроет правительству все его злодейства — и он будет сослан в Сибирь на каторгу.
А
что он погуляет, выпьет иногда после трудов, так и
то мужчине не беда, лишь бы не забывал своего дела.