Неточные совпадения
В ту же осень двадцать тягол отправились в Бугурусланский уезд, взяв с собою сохи, бороны и семянной ржи; на любых местах взодрали они девственную почву, обработали двадцать десятин озимого посеву, то
есть переломали непареный залог и посеяли рожь под борону; потом подняли
нови еще двадцать десятин для ярового сева, поставили несколько изб и воротились на зиму домой.
В конце зимы другие двадцать человек отправились туда же и с наступившею весною посеяли двадцать десятин ярового хлеба, загородили плетнями дворы и хлевы, сбили глиняные печи и опять воротились в Симбирскую губернию; но это не
были крестьяне, назначаемые к переводу; те оставались дома и готовились к переходу на
новые места: продавали лишний скот, хлеб, дворы, избы, всякую лишнюю рухлядь.
Но крестьяне, а за ними и все окружные соседи, назвали
новую деревеньку
Новым Багровом, по прозванию своего барина и в память Старому Багрову, из которого
были переведены: даже и теперь одно последнее имя известно всем, а первое остается только в деловых актах: богатого села Знаменского с прекрасною каменною церковию и высоким господским домом не знает никто.
Разумеется, дело не обошлось без вспоможения соседей, которые, несмотря на дальнее расстояние, охотно приезжали на помочи к
новому разумному и ласковому помещику, — попить,
поесть и с звонкими песнями дружно поработать.
Он
был истинным благодетелем дальних и близких, старых и
новых своих соседей, особенно последних, по их незнанию местности, недостатку средств и по разным надобностям, всегда сопровождающим переселенцев, которые нередко пускаются на такое трудное дело, не приняв предварительных мер, не заготовя хлебных запасов и даже иногда не имея на что купить их.
Невеста соскучилась
было длинной церемонией, множеством поздравлений и сиденьем на одном месте, но когда позволили ей посадить возле себя свою
новую московскую куклу, то сделалась очень весела, объявляла всем гостям, что это ее дочка, и заставляла куклу кланяться и вместе с ней благодарить за поздравления.
Михаил Максимович посоветовал Арине Васильевне, чтоб она погодила писать к своему супругу до получения ответа на известительное и рекомендательное письмо молодых и уверил, что он вместе с Прасковьей Ивановной
будет немедленно писать к нему, но писать он и не думал и хотел только отдалить грозу, чтоб успеть, так сказать, утвердиться в своем
новом положении.
Это
был новый удар для моего дедушки, лишивший его всякой надежды к расторжению ненавистного ему брака и несказанно усиливший его гнев на Арину Васильевну и дочерей.
Мало-помалу стали распространяться и усиливаться слухи, что майор не только строгонек, как говорили прежде, но и жесток, что забравшись в свои деревни, особенно в Уфимскую, он
пьет и развратничает, что там у него набрана уже своя компания, пьянствуя с которой, он доходит до неистовств всякого рода, что главная беда: в пьяном виде немилосердно дерется безо всякого резону и что уже два-три человека пошли на тот свет от его побоев, что исправники и судьи обоих уездов, где находились его
новые деревни, все на его стороне, что одних он задарил, других запоил, а всех запугал; что мелкие чиновники и дворяне перед ним дрожкой дрожат, потому что он всякого, кто осмеливался делать и говорить не по нем, хватал середи бела дня, сажал в погреба или овинные ямы и морил холодом и голодом на хлебе да на воде, а некоторых без церемонии дирал немилосердно какими-то кошками.
Правда, он
был слишком строг, жесток в наказании виноватых, но справедлив в разборе вин и не ставил крестьянину всякого лыка в строку; он позволял себе от времени до времени гульнуть, потешиться денек-другой, завернув куда-нибудь в сторонку, но хмель и буйство скоро слетали с него, как с гуся вода, и с
новой бодростию являлся он к своему делу.
Она строго запретила сказывать о своем приезде и, узнав, что в
новом доме, построенном уже несколько лет и по какой-то странной причуде барина до сих пор не отделанном,
есть одна жилая, особая комната, не занятая мастеровыми, в которой Михайла Максимович занимался хозяйственными счетами, — отправилась туда, чтоб провесть остаток ночи и поговорить на другой день поутру с своим уже не пьяным супругом.
Прасковья Ивановна стояла на коленях и со слезами молилась богу на
новый церковный крест, который горел от восходящего солнца перед самыми окнами дома; никакого образа в комнате не
было.
Он радовался всякому явлению в природе и в домашнем быту, как
новому, незнакомому явлению; наконец, совершенно оправился, даже поздоровел, пополнел и получил, уже более года потерянный румянец во всю щеку; удил рыбу, ходил на охоту за перепелами,
ел и
пил аппетитно и
был весел.
Старинные материнские брильянты и жемчуги надобно
было переделать и перенизать по
новому фасону в Москве и оттуда же выписать серебро и некоторые наряды и подарки: остальные же платья, занавесь парадной кровати и даже богатый чернобурый салоп, мех которого давно уже
был куплен за пятьсот рублей и которого теперь не купишь за пять тысяч, — всё это
было сшито в Казани; столового белья и голландских полотен
было запасено много.
Больной ее отец чувствовал себя час от часу хуже и слабее; дочь умела его уверить, что она с каждым днем открывает
новые достоинства в своем женихе, что она совершенно довольна и надеется
быть счастливою замужем.
Но едва ли во все эти пять хлопотливых месяцев успела Софья Николавна высказать так много
нового, как в эти пять дней; по случаю же недавнего, сейчас мною рассказанного происшествия, поднявшего, изощрившего, так сказать, душу жениха, всё
было принято Алексеем Степанычем с особенным сочувствием.
— Молодые отправились после раннего завтрака, и как дорога
была не ездовита и тяжела, то на полдороге, между
Новой и Старой Мертовщины [Названье деревень.
В хлопотах да в радости из ума вон…» — «Ты с радости не догадалась! да разве я тебя не знаю? да как ты осмелилась сделать это супротив брата, супротив меня? как осмелилась осрамить отца на старости?» Может
быть, дело бы тем и кончилось, то
есть криком, бранью и угрозами, или каким-нибудь тычком, но Александра Степановна не могла перенесть, что ей достается за Софью Николавну, понадеялась, что гроза пройдет благополучно, забыла, что всякое возраженье —
новая беда, не вытерпела и промолвила: «Понапрасну терплю за нее».
Жизнь свою в уфимском обществе устроила Софья Николавна согласно своему желанию; с приятными для нее людьми она видалась часто, то у себя, то у них; с остальными видалась изредка или считалась церемонными визитами. Алексея Степаныча и прежде все знали, но издали, а теперь люди, близкие с Софьей Николавной сблизились с ним, полюбили его, и он очень хорошо улаживался в
новом своем положении, то
есть в избранном обществе Софьи Николавны.
Это
был двадцатичетырехлетний парень, кровь с молоком, молодец в полном смысле, и ростом и дородством, сын старинного усердного слуги, Бориса Петрова Хорева, умершего в пугачевщину от забот, как все думали, и сухоты при сохранении в порядке вверенных его управлению крестьян
Нового Багрова, когда помещик бежал с семьей в Астрахань.
Софья Николавнатак предалась
новому своему чувству, так
была охвачена
новым миром материнской любви, что даже не заметила признаков неудовольствия свекра и не обратила внимания на то, что Аксинья Степановна не приехала крестить ее дочь.
Для Софьи Николавны приготовляли этот благодатный напиток уже цивилизованным способом, то
есть кобылье молоко заквашивали не в турсуке, а в чистой,
новой, липовой кадушечке.
Неточные совпадения
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И
новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Не дай мне Бог сойтись на бале // Иль при разъезде на крыльце // С семинаристом в желтой шале // Иль с академиком в чепце! // Как уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я русской речи не люблю. //
Быть может, на беду мою, // Красавиц
новых поколенье, // Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут в употребленье; // Но я… какое дело мне? // Я верен
буду старине.
Или, не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы помним горькую утрату, // Внимая
новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? //
Быть может, в мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и
быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно! С ясною душою // Пускаюсь ныне в
новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа
была согрета // Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый
был невежда, // Его лелеяла надежда, // И мира
новый блеск и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для него //
Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал // И чудеса подозревал.