Неточные совпадения
Впоследствии некоторые из
молодых слуг его доживали свой век при внуке Степана Михайловича уже стариками; часто рассказывали они о строгом, вспыльчивом, справедливом и добром своем старом барине и никогда без слез о нем
не вспоминали.
Между тем,
не только виноватая, но и все другие сестры и даже брат их с
молодою женою и маленьким сыном убежали из дома и спрятались в рощу, окружавшую дом; даже там ночевали; только
молодая невестка воротилась с сыном, боясь простудить его, и провела ночь в людской избе.
Танайченок, будить Аксютку и барыню, — чаю!»
Не нужно было повторять приказаний: неуклюжий Мазан уже летел со всех ног с медным, светлым рукомойником на родник за водою, а проворный Танайченок разбудил некрасивую
молодую девку Аксютку, которая, поправляя свалившийся на бок платок, уже будила старую, дородную барыню Арину Васильевну.
С этой определенной целью он удвоил свои заискиванья к бабушке и тетке Прасковьи Ивановны и добился до того, что они в нем, как говорится, души
не чаяли; да и за
молодой девушкой начал так искусно ухаживать, что она его полюбила, разумеется как человека, который потакал всем ее словам, исполнял желания и вообще баловал ее.
«Дрянь человек и плут, авось в другой раз
не приедет», — сказал Степан Михайлович семье своей, и, конечно, ничей голос
не возразил ему; но зато потихоньку долго хвалили бравого майора, и охотно слушала и рассказывала про его угодливости
молодая девочка, богатая сирота.
Отважный майор предлагал пригласить
молодую девушку в гости к бабушке и обвенчаться с ней без согласия Степана Михайловича, но Бактеева и Курмышева были уверены, что дедушка мой
не отпустит свою сестру одну, а если и отпустит, то очень
не скоро, а майору оставаться долее было нельзя.
Она всегда была в дружеских отношениях с Ариной Васильевной; узнав, что Куролесов и ей очень понравился, она открылась, что
молодой майор без памяти влюблен в Парашеньку; распространилась в похвалах жениху и сказала, что ничего так
не желает, «как пристроить при своей жизни свою внучку-сиротинку, и уверена в том, что она будет счастлива; что она чувствует, что ей уже недолго жить на свете, и потому хотела бы поторопиться этим делом».
Молодые Куролесовы
не замедлили приехать к ней с визитом.
Михаил Максимович посоветовал Арине Васильевне, чтоб она погодила писать к своему супругу до получения ответа на известительное и рекомендательное письмо
молодых и уверил, что он вместе с Прасковьей Ивановной будет немедленно писать к нему, но писать он и
не думал и хотел только отдалить грозу, чтоб успеть, так сказать, утвердиться в своем новом положении.
Все
не могли довольно нахвалиться прекрасною парочкой
молодых, во всех так умели найти они благосклонное расположение, что одобрение этого брака сделалось общим мнением.
Молодым же Куролесовым он дал знать, чтобы они
не смели к нему и глаз показывать, а у себя дома запретил поминать их имена.
Сначала он
не хотел
не только видеть, но и слышать об
молодых Куролесовых, даже
не читал писем Прасковьи Ивановны; но к концу года, получая со всех сторон добрые вести об ее житье и о том, как она вдруг сделалась разумна
не по годам, Степан Михайлович смягчился, и захотелось ему видеть свою милую сестричку.
Он был очень слаб, и от него она
не могла ничего узнать; но родной его брат Алексей,
молодой парень, только вчера наказанный, кое-как сполз с лавки, стал на колени и рассказал ей всю страшную повесть о брате, о себе и о других.
Никому и в голову
не входило, чтоб
молодая их госпожа, так обиженная, избитая до полусмерти, сидевшая на хлебе и на воде в погребу, в собственном своем, имении, —
не стала преследовать судебным порядком своего мучителя.
Без сомнения, скоропостижная смерть Куролесова повела бы за собой уголовное следствие, если б в Парашине
не было в конторе очень
молодого писца, которого звали также Михаилом Максимовичем и который только недавно был привезен из Чурасова. Этот
молодой человек, необыкновенно умный и ловкий, уладил всё дело.
Ты человек еще
молодой (ей был тридцатый год), ты богата, ты привыкла
не к такой жизни.
Алексей Степанович преспокойно служил и жил в Уфе, отстоявшей в двухстах сорока верстах от Багрова, и приезжал каждый год два раза на побывку к своим родителям. Ничего особенного с ним
не происходило. Тихий, скромный, застенчивый, ко всем ласковый, цвел он, как маков цвет, и вдруг… помутился ясный ручеек жизни
молодого деревенского дворянина.
Всякий год раза два он давал вечера с танцами; сам к дамам
не выходил, а мужчин принимал лежа в кабинете, но
молодая хозяйка принимала весь город.
Он
не мог вполне понимать и ценить ее, но одной наружности, одного живого и веселого ума ее достаточно было, чтобы свести с ума человека, — и
молодой человек сошел с ума.
Я
не знаю, жалко ли ей стало
молодого безответного человека, терпевшего за любовь к ней насмешки, поняла ли она, что это
не минутное увлечение,
не шутка для него, а вопрос целой жизни —
не знаю, но суровая красавица
не только благосклонно кланялась и смотрела на Алексея Степаныча, но даже заговаривала с ним; робкие, несвязные ответы, прерывающийся от внутреннего волнения голос
не казались ей ни смешными, ни противными.
Хотя надежды
молодого человека казались Алакаевой неосновательными, но она согласилась на его просьбу съездить к Софье Николавне и,
не делая никаких намеков о его намерении, завести речь о нем, как-нибудь стороною, и заметить всё, что она скажет.
«Братец, к нам переменится,
не станет нас так любить и жаловать, как прежде,
молодая жена ототрет родных, и дом родительский будет нам чужой» — это непременно сказали бы сестры Алексея Степаныча, хотя бы его невеста была их поля ягода; но невестки Софьи Николавны хуже нельзя было придумать для них.
Прошло еще два дня: сердце
молодого человека разрывалось; тоска по Софье Николавне и любовь к ней росли с каждым часом, но, вероятно, он
не скоро бы осмелился говорить с отцом, если бы Степан Михайлович
не предупредил его сам.
Родители
не нарадовались,
не нагляделись на него и убедились, что болезнь выгнала из
молодой головы и сердца все прежние мысли и чувства.
В пять часов приказал Степан Михайлович подавать самовар той же Аксютке, которая из
молодой и некрасивой девчонки сделалась уже очень немолодой и еще более некрасивой девкой; но будить никого
не приказал.
Итак, я предполагаю только, что
молодой человек
не хитрил,
не думал пугнуть своих стариков, напротив, искренне думал застрелиться, если ему
не позволят жениться на Софье Николавне; но в то же время я думаю, что он никогда
не имел бы духу привесть в исполнение такого отчаянного намерения, хотя люди тихие и кроткие, слабодушные, как их называют, бывают иногда способны к отчаянным поступкам более, чем натуры живые и бешеные.
Покровительница его Алакаева, знавшая всё, о последнем письме ничего
не знала; она навещала его ежедневно и замечала, что, кроме лихорадки простой и лихорадки любовной,
молодой человек еще чем-то необыкновенно встревожен.
Алакаева сначала
не знала, что и подумать; но Алексей Степаныч подал ей родительскую грамотку, и она, прочитав ее, также с радостными слезами принялась обнимать обезумевшего от восторга
молодого человека.
Взглянув на тощую фигуру
молодого человека, прежде цветущего румянцем здоровья, она почувствовала жалость и многое сказала
не так резко,
не так строго, как хотела.
Молодой человек
не умел притворяться и притом так был влюблен, что
не мог противиться ласковому взгляду или слову обожаемой красавицы; когда Софья Николавна потребовала полной откровенности, он высказал ей всю подноготную без утайки, и, кажется, эта откровенность окончательно решила дело в его пользу.
Сущность дела состояла в том, что Николай Федорыч расспросил
молодого человека об его семействе, об его состоянии, об его намерениях относительно службы и места постоянного жительства; сказал ему, что Софья Николавна ничего
не имеет, кроме приданого в десять тысяч рублей, двух семей людей и трех тысяч наличных денег для первоначального обзаведения; в заключение он прибавил, что хотя совершенно уверен, что Алексей Степаныч, как почтительный сын, без согласия отца и матери
не сделал бы предложения, но что родители его могли передумать и что приличие требует, чтобы они сами написали об этом прямо к нему, и что до получения такого письма он
не может дать решительного ответа.
Она почувствовала, что уже любит этого смиренного, простого
молодого человека, безгранично ей преданного, который
не задумался бы прекратить свою жизнь, если б она решилась отказать ему!..
Грустная тень давно слетела с лица
молодых. Они были совершенно счастливы. Добрые люди
не могли смотреть на них без удовольствия, и часто повторялись слова: «какая прекрасная пара!» Через неделю
молодые собирались ехать в Багрово, куда сестры Алексея Степаныча уехали через три дня после свадьбы. Софья Николавна написала с ними ласковое письмо к старикам.
Разумеется, это говорили те, с которыми
молодая еще
не была знакома.
Нечего и говорить, что
молодая не ходила за словом в карман и была
не только вежлива, но предупредительна, даже искательна.
Двери из залы трещали от напора любопытных зрителей и зрительниц, а из дверей спальни робко выглядывали одни масленые головы деревенских горничных, потому что избная дворня
не смела вломиться в богато убранную комнату
молодых.
Обед происходил обыкновенным порядком;
молодые сидели рядом между свекром и свекровью; блюд было множество, одно другого жирнее, одно другого тяжеле; повар Степан
не пожалел корицы, гвоздики, перцу и всего более масла.
Свекор ласково потчевал
молодую, и
молодая ела, творя молитву, чтоб
не умереть на другой день.
Когда пришлось
молодым благодарить за поздравление, Софье Николавне, конечно, было неприятно пить из бокала, только что вышедшего из жирных губ Каратаева; но она
не поморщилась и хотела даже выпить целый бокал.
После кофе Степан Михайлыч встал и, сказав: «Теперь надо хорошенько уснуть, да и
молодым с дороги тоже бы отдохнуть
не мешало», пошел в свою горницу, куда проводили его сын и невестка.
Молодые супруги
не чувствовали усталости и надобности отдохнуть.
Да тут нельзя слышать и понять, что услышишь, — и Алексей Степаныч решительно
не слыхал и
не понял, что говорила его
молодая жена; ему было так хорошо, так сладко, что одно только забвение всего окружающего и молчание могло служить полным выражением его упоительного блаженства.
Молодая была изумлена,
не знала, куда деваться и что начать: она
не привыкла к подобным явлениям.
У них пошел живой и веселый разговор; а за чайным столом злобно переглядывалась и даже перешептывалась семья, несмотря на присутствие
молодого мужа; он
не мог этого
не заметить, и ему, и без того невеселому, становилось как-то и грустно и неловко.
С удовольствием смотрел старик на эту прекрасную
молодую женщину,
не похожую на всё его окружающее, у которой дело так и кипело в руках.
Это предвидели в Багрове и нарочно отправили Елизавету Степановну, чтоб она по превосходству своего ума и положения в обществе (она была генеральша) могла воздерживать порывы дружелюбия простодушной Аксиньи Степановны; но простая душа
не поддалась умной и хитрой генеральше и на все ее настойчивые советы отвечала коротко и ясно: «Вы себе там, как хотите,
не любите и браните Софью Николавну, а я ею очень довольна; я кроме ласки и уважения ничего от нее
не видала, а потому и хочу, чтоб она и брат были у меня в доме мною так же довольны…» И всё это она исполняла на деле с искренней любовью и удовольствием: заботилась, ухаживала за невесткой и потчевала
молодых напропалую.
Отъезд был назначен также в шесть часов следующего утра; даже хотели выехать поранее, чтобы
не заставить Степана Михайлыча дожидаться
молодых к обеду; хозяйка же с своей сестрицей-генеральшей положили выехать к вечеру, чтоб ночевать в Бугуруслане, выкормить хорошенько лошадей и на другой уже день приехать в Багрово.
Ну если бы вы, матушка, когда-нибудь опоздали к обеду, возвращаясь из Неклюдова, так досталось бы и вам и всем нам…»
Не успела она кончить свое злобное шептанье, сидя с матерью в соседней комнате, как подлетела уже карета к крыльцу, фыркали усталые кони и целовал свою невестку свекор, хваля
молодых, что они
не опоздали, и звучно раздавался его голос: «Мазан, Танайченок, кушанье подавать!»
—
Молодые отправились после раннего завтрака, и как дорога была
не ездовита и тяжела, то на полдороге, между Новой и Старой Мертовщины [Названье деревень.
После ужина
молодым отвели для спальни так называемую гостиную, где, как только погасили свечку, началась возня, стук, прыганье, и они были атакованы крысами с такою наглостью, что бедная Софья Николавна
не спала всю ночь, дрожа от страха и отвращенья.