Сейчас принесли новую шестерню, заранее прилаженную и пробованную, вставили на место прежней, смазали, где надобно, дегтем, пустили воду
не вдруг, а понемногу (тоже по приказанию дедушки) — и запел, замолол жернов без перебоя, без стука, а плавно и ровно.
Он сказал только два слова Арине Васильевне: «Напрасно, матушка!» и поспешно ушел; но
не вдруг воротился в спальню, а несколько времени походил один по зале, уже пустой, темной, посмотрел в отворенные семь окон на спящую во мраке грачовую рощу, на темневшую вдали урему, поприще его детских забав и охот, вслушался в шум мельницы, в соловьиные свисты, в крики ночных птиц…
Неточные совпадения
Степан Михайлович,
не получая давно писем из дому, видя, что дело его затянулось, соскучившись в разлуке с семейством,
вдруг в один прекрасный день воротился неожиданно в свое Троицкое.
Сначала он
не хотел
не только видеть, но и слышать об молодых Куролесовых, даже
не читал писем Прасковьи Ивановны; но к концу года, получая со всех сторон добрые вести об ее житье и о том, как она
вдруг сделалась разумна
не по годам, Степан Михайлович смягчился, и захотелось ему видеть свою милую сестричку.
И странное дело, откуда
вдруг взялась у нее такая любовь и признательность к своему двоюродному брату, какой она вовсе
не чувствовала до замужства и еще менее, казалось, могла почувствовать после своей свадьбы?
Не знаю, но для всех было поразительно, что прежняя легкомысленная, равнодушная к брату девочка,
не понимавшая и
не признававшая его прав и своих к нему обязанностей, имеющая теперь все причины к чувству неприязненному за оскорбление любимой бабушки, —
вдруг сделалась
не только привязанною сестрою, но горячею дочерью, которая смотрела в глаза своему двоюродному брату, как нежно и давно любимому отцу, нежно и давно любящему свою дочь…
Алексей Степанович преспокойно служил и жил в Уфе, отстоявшей в двухстах сорока верстах от Багрова, и приезжал каждый год два раза на побывку к своим родителям. Ничего особенного с ним
не происходило. Тихий, скромный, застенчивый, ко всем ласковый, цвел он, как маков цвет, и
вдруг… помутился ясный ручеек жизни молодого деревенского дворянина.
Она знала за сутки, что должна умереть, и поспешила примириться с своею совестью:
вдруг ночью разбудили Сонечку и позвали к мачехе; Александра Петровна при свидетелях покаялась в своих винах перед падчерицей, просила у нее прощенья и заклинала именем божиим
не оставить ее детей; падчерица простила, обещала
не оставить их и сдержала обещанье.
— Через несколько дней, которые
не были потеряны даром, потому что Арина Васильевна с дочерьми успели напеть в уши старику много неблагоприятного для любви Алексея Степаныча,
вдруг, как снег на голову, явился он сам, что мы уже знаем.
Как возвратилась любовь в сердце Алексея Степаныча,
вдруг или постепенно — ничего
не знаю; знаю только, что он сначала ездил к Зубиным изредка, потом чаще и, наконец, так часто, как было возможно.
Через несколько месяцев после отъезда Алексея Степаныча из деревни
вдруг получили от него письмо, в котором он с несвойственной ему твердостью, хотя всегда с почтительной нежностью, объяснил своим родителям, что любит Софью Николавну больше своей жизни, что
не может жить без нее, что надеется на ее согласие и просит родительского благословения и позволения посвататься.
Арина Васильевна
не осмелилась
вдруг прийти к своему супругу; она помешкала с час времени и явилась, когда уже старик напился чаю и весело балагурил с Аксиньей.
На третий, рано поутру, Алексей Степаныч, дожидался своей невесты в гостиной; тихо отворилась дверь, и явилась Софья Николавна прекраснее, очаровательнее, чем когда-нибудь, с легкой улыбкою и с выражением в глазах такого нежного чувства, что, взглянув на нее и увидя ласково протянутую руку, Алексей Степаныч от избытка сильного чувства обезумел, на мгновение потерял употребление языка… но
вдруг опомнившись,
не принимая протянутой руки, он упал к ногам своей невесты, и поток горячего сердечного красноречия, сопровождаемый слезами, полился из его груди.
Вдруг растворилась дверь, и Алексей Степаныч, уже
не робкий и печальный, а смелый и даже раздраженный, входит решительными шагами и сам начинает укорять свою жену, зачем она нажаловалась батюшке и прогневала его на сестрицу Александру Степановну!..
Сон
не умирил его духа,
не разгладил морщин на крутом его лбе; мрачен сидел он несколько времени поперек своей кровати и
вдруг крикнул: «Мазан!..» Мазан давно лежал на двери, смотрел в щелку и, по обыкновению, сопел без милосердия.
В трезвенном состоянии Ерлыкин имел сильное отвращение от хмельного и
не мог поднести ко рту рюмки вина без содроганья; но раза четыре в год
вдруг получал непреодолимое влеченье ко всему спиртному; пробовали ему
не давать, но он делался самым жалким, несчастным и без умолку говорливым существом, плакал, кланялся в ноги и просил вина; если же и это
не помогало, то приходил в неистовство, в бешенство, даже посягал на свою жизнь.
— Уж будто вы не знаете, // Как ссоры деревенские // Выходят? К муженьку // Сестра гостить приехала, // У ней коты разбилися. // «Дай башмаки Оленушке, // Жена!» — сказал Филипп. // А я
не вдруг ответила. // Корчагу подымала я, // Такая тяга: вымолвить // Я слова не могла. // Филипп Ильич прогневался, // Пождал, пока поставила // Корчагу на шесток, // Да хлоп меня в висок! // «Ну, благо ты приехала, // И так походишь!» — молвила // Другая, незамужняя // Филиппова сестра.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж
не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… //
Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И
вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней говорит:
Ей-ей!
не то, чтоб содрогнулась // Иль стала
вдруг бледна, красна… // У ней и бровь
не шевельнулась; //
Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней //
Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и
не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И
не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И
вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! // Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! //
Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — //
Вдруг разрешат судьбу его.