Неточные совпадения
Прасковья Ивановна была не красавица, но имела правильные черты лица, прекрасные умные, серые глаза, довольно широкие, длинные, темные брови, показывающие твердый и мужественный нрав, стройный высокий рост, и
в четырнадцать лет казалась осьмнадцатилетнею девицей; но, несмотря на телесную
свою зрелость, она была еще совершенный ребенок и сердцем и
умом: всегда живая, веселая, она резвилась, прыгала, скакала и пела с утра до вечера.
Михаил Максимович открылся родным Прасковьи Ивановны, прикинулся влюбленным
в молодую сироту, и все поверили, что он ею смертельно заразился, грезит ею во сне и наяву, сходит от нее с
ума; поверили, одобрили его намерение и приняли бедного старадальца под
свою защиту.
Ей представилась пленительная картина постепенного пробуждения и воспитания дикаря, у которого не было недостатка ни
в уме, ни
в чувствах, погруженных
в непробудный сон, который будет еще более любить ее, если это возможно,
в благодарность за
свое образование.
На следующий день он имел продолжительный разговор с
своею дочерью,
в котором представил ей все невыгоды иметь мужа ниже себя по
уму, по образованию и характеру; он сказал, что мужнино семейство не полюбит ее, даже возненавидит, как грубое и злое невежество всегда ненавидит образованность; он предостерегал, чтобы она не полагалась на обещания жениха, которые обыкновенно редко исполняются и которых Алексей Степаныч не
в силах будет исполнить, хотя бы и желал.
Несмотря на простоту и ясность чистосердечного, убеждения, на безграничную любовь, которая выражалась,
в глазах,
в лице и
в голосе Алексея Степаныча, Софья Николавна, при всем ее
уме и живой чувствительности, не поняла
своего мужа и
в его словах нашла новое доказательство того же равнодушия, того же невнимания.
Это предвидели
в Багрове и нарочно отправили Елизавету Степановну, чтоб она по превосходству
своего ума и положения
в обществе (она была генеральша) могла воздерживать порывы дружелюбия простодушной Аксиньи Степановны; но простая душа не поддалась умной и хитрой генеральше и на все ее настойчивые советы отвечала коротко и ясно: «Вы себе там, как хотите, не любите и браните Софью Николавну, а я ею очень довольна; я кроме ласки и уважения ничего от нее не видала, а потому и хочу, чтоб она и брат были у меня
в доме мною так же довольны…» И всё это она исполняла на деле с искренней любовью и удовольствием: заботилась, ухаживала за невесткой и потчевала молодых напропалую.
Несмотря на необыкновенный
ум, она не могла понять, как мог человек, страстно ее любящий, любить
в то же время
свое сырое Багрово, его кочковатые рощи, навозную плотину и загнившие воды; как мог он заглядываться на скучную степь с глупыми куликами и, наконец, как он мог несколько часов не видать
своей жены, занимаясь противной удочкой и лещами, от которых воняло отвратительной сыростью.
Жена его скоро умерла; он через год утешился, влюбился
в Катерину Борисовну и увлек ее
своей любезностью, веселостью, образованностью и
умом; наружность же его была очень некрасива, влюбиться
в него было невозможно.
Софья Николавна, уже с неделю прогостившая
в семействе
своего мужа и сестер, обрадовалась Чичаговым, как светлому празднику; пахнуло на нее свежим воздухом, отдохнули ее душа и живой
ум, и она проговорила с друзьями чуть не до полночи.
Ему было досадно, и он откровенно говорил о том
своей умной невестке, которая, однако, не могла понять, что вертелось на
уме и таилось
в душе у старика.
Несколько времени Софья Николавна щадила больного старика и думала
своими внушениями остановить Николая
в пределах сносного приличия; она надеялась на его
ум, надеялась на то, что он должен знать ее твердый характер и не решится довести ее до крайности; но злобный азиятец (как его все
в доме называли) был заранее уверен
в победе и старался вызвать Софью Николавну на горячую вспышку.
Она рассказала всё происшедшее между ею и отцом; рассказ обновил всю горечь оскорбления, уяснил безвыходность положения, и она, конечно, пришла бы
в отчаяние, если б не поддержал ее этот добрый муж, слабый по
своему характеру и менее ее дальновидный по
своему уму, но зато не впадавший
в крайности и не терявший присутствия духа и рассудка
в тяжелые минуты жизни.
Может быть, покажется странным, что Алексей Степаныч поддержал дух Софьи Николавны; но эта необыкновенная женщина, несмотря на
свой необыкновенный
ум и, повидимому, твердый нрав, имела несчастное свойство упадать духом и совершенно теряться
в тех случаях, где поражалась ее душа нравственными неожиданными ударами.
С возвращением
в Уфу к обыденной, праздной, городской жизни, вероятно, всё бы это усилилось; но тяжкое, страдальческое положение уже действительно умирающего отца поглотило все тревоги, наполнило собою
ум и чувства Софьи Николавны, и она предалась вся безраздельно, согласно закону
своей нравственной природы, чувству дочерней любви.
— Что кричишь-то? Я сам закричу на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой, берегли, словно крепостные, служили тебе, на цыпочках ходили, в глаза смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель на его имя; ты теперь не пьян,
в своем уме, давай, говорю тебе, я без того не выйду…
Неточные совпадения
Онегин был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро были мы судьбою // На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У каждого
свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием
своим, // Наследство предоставил им, // Большой потери
в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о
своей родне, // Конечно, не блистал ни чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни
умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше был умен.
Дни мчались:
в воздухе нагретом // Уж разрешалася зима; // И он не сделался поэтом, // Не умер, не сошел с
ума. // Весна живит его: впервые //
Свои покои запертые, // Где зимовал он, как сурок, // Двойные окна, камелек // Он ясным утром оставляет, // Несется вдоль Невы
в санях. // На синих, иссеченных льдах // Играет солнце; грязно тает // На улицах разрытый снег. // Куда по нем
свой быстрый бег
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне
в твоем
уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука
своего». —
Часто, право, думаю: «Ну, зачем столько
ума дается
в одну голову? ну, что бы хоть каплю его
в мою глупую, хоть бы на то, чтобы сумел дом
свой держать!