— «
Как не быть, — улыбнувшись, сказал Державин, — как сапожнику не иметь шильев» (сравнение довольно странное), — и он достал, также из ящика, свои стихотворения, богато переплетенные в красный сафьян с золотом.
Неточные совпадения
Не успел я очнуться от изумления и радости,
как прибежал мой брат, и первые слова его
были: «Гаврила Романыч просит тебя прийти к нему сейчас…» Я совершенно обезумел.
Я
не мог идти сейчас: я
был красен с дороги,
как вареный рак, и голос у меня сел, то
есть не был чист, а я, разумеется, хотел показаться Державину во всем блеске.
Бывало, лишь только раздастся музыка увертюры, я начинаю дрожать,
как в лихорадке, от внутреннего волнения; часто я приводил в страх моих товарищей-актеров,
не знавших еще за мной этих проделок; но с первым шагом на сцену я
был уже другой человек, помнил только представляемое мною лицо, и многочисленная публика для меня
не существовала: я играл точно так,
как репетировал роль накануне, запершись в своей комнате…
Державин
был так деликатен, что
не заставил меня сейчас читать, хотя ему очень этого хотелось,
как он впоследствии, смеясь, мне признавался.
При наших же стихотворных чтениях нередко с грустью думал я: умрет Державин, этот великий лирический талант, и все читаемое теперь мною, иногда при нескольких слушателях, восхищающихся из уважения к прежним произведениям писателя или из чувств родственных и дружеских, — все
будет напечатано для удовлетворения праздного любопытства публики, между тем
как не следует печатать ни одной строчки.
Глаза у него
были мутные и пульс бился,
как в лихорадочном жару, но сам он и слышать
не хотел, что он болен, и жаловался мне, что с некоторого времени хотят уверить его, что он хворает, а он, напротив, давно
не чувствовал себя так бодрым и крепким.
Я сам после слышал,
как рассказывал один господин, что «какой-то приезжий, сумасшедший декламатор и сочинитель, едва
не уморил старика Державина чтением своих сочинений и что, наконец, принуждены
были чрез полицию вывести этого чтеца-сочинителя из дома Державина и отдать на излечение частному лекарю».
Как бы то ни
было, только Державин
был со мною как-то принужденен и
не сказал ни слова о своих стихах.
А. А. Шаховской, с которым я
был впоследствии очень дружен,
не благоволил к Кокошкину и оскорбился, что такой молодой человек,
как я, имел право ставить на петербургскую сцену такую знаменитую пиесу,
как «Мизантроп» Мольера.
Басни навсегда остались для меня камнем преткновения; я много напряженно работал над чтением их, но никогда
не был доволен собою, потому что слыхал,
как читает, или, лучше, рассказывает басни свои Крылов: это неподражаемая простота и естественность.
Особенно
было забавно неудовольствие членов Хвостовского отделения (
как его называли), над которым другие подтрунивали и в числе которых
быть никому
не хотелось.
Она надела белое платье, скрыла под кружевами подаренный им браслет, причесалась, как он любит; накануне велела настроить фортепьяно и утром попробовала спеть Casta diva. И голос так звучен,
как не был с дачи. Потом стала ждать.
«А вы куда изволите: однако в город?» — спросил он. «Да, в Якутск. Есть ли перевозчики и лодки?» — «
Как не быть! Куда девается? Вот перевозчики!» — сказал он, указывая на толпу якутов, которые стояли поодаль. «А лодки?» — спросил я, обращаясь к ним. «Якуты не слышат по-русски», — перебил смотритель и спросил их по-якутски. Те зашевелились, некоторые пошли к берегу, и я за ними. У пристани стояли четыре лодки. От юрты до Якутска считается девять верст: пять водой и четыре берегом.
Однако от этого она не становится трансцендентальной иллюзией, ибо есть реальное состояние некоей подлинной реальности так же, напр.,
как не есть иллюзия болезнь в организме, хотя она и не принадлежит к его существу, а есть только его состояние.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то
было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.