Неточные совпадения
Теперь, принявшись за это дело, я увидел, что в продолжение того времени,
как я оставил ружье, техническая часть ружейной охоты далеко ушла вперед и что я
не знаю ее близко и подробно в настоящем, современном положении.
Для охотников, стреляющих влет мелкую, преимущественно болотную птицу,
не нужно ружье, которое бы било дальше пятидесяти или, много, пятидесяти пяти шагов: это самая дальняя мера; по большей части в болоте приходится стрелять гораздо ближе; еще менее нужно, чтоб ружье било слишком кучно, что, впрочем, всегда соединяется с далекобойностью; ружье, несущее дробь кучею, даже невыгодно для мелкой дичи; из него гораздо скорее дашь промах, а если возьмешь очень верно на близком расстоянии, то непременно разорвешь птицу: надобно только, чтоб ружье ровно и
не слишком широко рассевало во все стороны мелкую дробь, обыкновенно употребляемую в охоте такого рода, и чтоб заряд ложился,
как говорится, решетом.
Лучшее доказательство, что мастера сами
не знают причины, состоит в том, что ни один из них
не возьмется сделать двух стволин одинакового боя,
как бы они ни были сходны достоинством железа.
Защитники второй причины утверждают, будто в длинной стволине порох воспламеняется весь до вылета дроби, тогда
как в короткой он
не успевает весь вспыхнуть и уцелевшие зерна выкидываются и падают вниз, и что заряд дроби, долее идущий в стволе, в насильственно-стесненном положении, долее
не разлетается в воздухе, чему содействует и узкость стволины.
О шомполе, или прибойнике, нечего распространяться. только посоветовать, чтоб к тонкому концу его никогда
не привинчивать железного крейцера (двойной штопор), это может портить ружье, и чтоб косточка па противоположном конце его была
как шире.
Звук его густ, полон и приклад ружья
не толкнет,
не отдаст, а только плотнее прижмется к плечу и щеке стрелка, тогда
как большой заряд,
не в меру, даст толчок и в плечо и в щеку, так что от нескольких выстрелов кожа на скуле щеки покраснеет и даже лопнет.
Из любопытства я пробовал стрелять дунстом: если заряд
не разорвет птицу, то убивает ее,
как будто палкой,
не делая ран.
Косач
не пошевельнулся, умер на сучке и упал
как сноп, только пух и перья полетели кругом.
Когда я взял его за ноги и тряхнул, то весь бок, в который ударил заряд, дочиста облетел,
как будто косач был ошпарен кипятком, и
не только посинел, но даже почернел: раны — никакой, крови — ни капли.
Картечь есть
не что иное,
как маленькие пулечки или огромные дробины, несравненно крупнее безымянки; впрочем, величина их бывает различная, смотря по надобности; самую крупную картечь употребляют для зверей, как-то: медведей, волков, оленей и проч., а маленькую — для больших птиц, собравшихся в стаи, для лебедей, гусей, журавлей и дроф.
Пули известны всем. Надобно прибавить, что только теми пулями бить верно, которые совершенно приходятся по калибру ружья. Впрочем, из обыкновенных охотничьих ружей, дробовиков,
как их прежде называли, редко стреляют пулями: для пуль есть штуцера и винтовки. Эта стрельба мне мало знакома, и потому я об ней говорить
не буду.
Если и поднимешь нечаянно, то редко убьешь, потому что
не ожидаешь; с доброю собакой, напротив, охотник
не только знает, что вот тут, около него, скрывается дичь, но знает,
какая именно дичь; поиск собаки бывает так выразителен и ясен, что она точно говорит с охотником; а в ее страстной горячности, когда она добирается до птицы, и в мертвой стойке над нею — столько картинности и красоты, что все это вместе составляет одно из главных удовольствий ружейной охоты.
Следовательно, приучив сначала молодую собаку к себе, к подаванью поноски, к твердой стойке даже над кормом, одним словом, к совершенному послушанию и исполнению своих приказаний, отдаваемых на
каком угодно языке, для чего в России прежде ломали немецкий, а теперь коверкают французский язык, — охотник может идти с своею ученицей в поле или болото, и она,
не дрессированная на парфорсе, будет находить дичь, стоять над ней,
не гоняться за живою и бережно подавать убитую или раненую; все это будет делать она сначала неловко, непроворно, неискусно, но в течение года совершенно привыкнет.
Я имел двух таких собак, которые, пробыв со мной на охоте от зари до зари, пробежав около сотни верст и воротясь домой усталые, голодные, едва стоящие на ногах, никогда
не ложились отдыхать,
не ели и
не спали без меня; даже заснув в моем присутствии, они сейчас просыпались, если я выходил в другую комнату,
как бы я ни старался сделать это тихо.
Когда мне сказали об этом, я
не хотел верить и один раз, полубольной, отправился сам в болото и, подкравшись из-за кустов, видел своими глазами,
как мои собаки приискивали дупелей и бекасов, выдерживали долгую стойку, поднимали птицу,
не гоняясь за ней, и, когда бекас или дупель пересаживался, опять начинали искать… одним словом: производили охоту,
как будто в моем присутствии.
Одна из этих собак была чистой французской породы, а другая — помесь французской с польскою, несколько псовою собакой: обе
не знали парфорса, имели отличное чутье и были вежливы в поле,
как только желать.
Во-вторых, в охотах, о которых я сейчас говорил, охотник
не главное действующее лицо, успех зависит от резвости и жадности собак или хищных птиц; в ружейной охоте успех зависит от искусства и неутомимости стрелка, а всякий знает,
как приятно быть обязанным самому себе,
как это увеличивает удовольствие охоты; без уменья стрелять — и с хорошим ружьем ничего
не убьешь; даже сказать, что чем лучше, кучнее бьет ружье, тем хуже, тем больше будет промахов.
Никогда
не целить долго,
не наводить на цель,
не держать на цели,
как выражаются охотники.
Надобно смотреть на птицу, а
не на цель ружья, проворно приложиться и,
как скоро цель коснется птицы, мгновенно спускать курок.
Кроме того, что наведение на цель и держание на цели (разумеется, в сидящую птицу) производит мешкотность, оно уже
не годится потому, что
как скоро руки у охотника
не тверды, то чем долее будет он целиться, тем более будут у него дрожать руки; мгновенный же прицел и выстрел совершенно вознаграждают этот недостаток.
Даю только еще один совет, с большою пользою испытанный мною на себе, даю его тем охотникам, горячность которых
не проходит с годами:
как скоро поле началось неудачно, то есть сряду дано пять, шесть и более промахов на близком расстоянии и охотник чувствует, что разгорячился, — отозвать собаку, перестать стрелять и по крайней мере на полчаса присесть, прилечь и отдохнуть.
Мой скромный труд получил от всех такой благосклонный прием, такую высокую оценку,
каких я
не смел ожидать] Ученые натуралисты могут смело полагаться на мои слова: никогда вероятных предположений
не выдаю я за факты и чего
не видел своими глазами, того
не утверждаю.
Правда, рано утром, и то уже в исходе марта, и без лыж ходить по насту, который иногда бывает так крепок, что скачи куда угодно хоть на тройке; подкрасться как-нибудь из-за деревьев к начинающему глухо токовать краснобровому косачу; нечаянно наткнуться и взбудить чернохвостого русака с ремнем пестрой крымской мерлушки по спине или чисто белого
как снег беляка: он еще
не начал сереть, хотя уже волос лезет; на пищик [Пищиком называется маленькая дудочка из гусиного пера или кожи с липового прутика, на котором издают ртом писк, похожий на голос самки рябца] подозвать рябчика — и кусок свежей, неперемерзлой дичины может попасть к вам на стол…
Как скоро обогреет хорошенько солнце — снежная кора распустится, раскровеет,
как говорит парод, начнет садиться с глухим гулом, похожим на отдаленный пушечный выстрел, и
не поднимет ноги человека; с каждым шагом будет он вязнуть по пояс в снежную громаду.
Для страстного охотника,
каким был я смолоду и
какие, вероятно, никогда
не переведутся на Руси, уже наступило время тревоги и ожидания.
Степные кулики (кроншнепы) присоединяются к полевой птице несколько позднее и
не такими большими стаями, в
какие собираются при отлете.
Никто
не видывал,
как, когда, в
каком количестве прилетают они; но при появлении первых проталин в мелком лесу, на опушках большого леса, в парках и садах, в малиннике, крыжовнике и других ягодных кустарниках, особенно в кустах болотных, около родников, немедленно появляются вальдшнепы, иногда поодиночке, иногда вдруг большими высыпками.
Стон стоял в воздухе (
как говорят крестьяне) от разнородного птичьего писка, свиста, крика и от шума их крыльев, во всех направлениях рассекающих воздух; даже ночью, сквозь оконные рамы,
не давал он спать горячему охотнику.
Какие тому причины —
не знаю.
В такие мочливые года,
как говорят крестьяне,
не только иссякшие ключи получают прежнее течение, но нередко открываются родники и образуются около них болота там, где их никогда
не бывало.
Лесные, моховые болота обязаны своим происхождением близости глиняного грунта,
не пропускающего сквозь себя дождевую воду: она стоит на нем,
как на глиняном блюде, и верхний пласт земли, плотно лежащий на глине, постоянно размокая, разбухая, лишенный солнечных лучей от навеса древесных ветвей, производит мох.
Наконец, есть болота зыбкие, которые народ
не совсем верно называет трясинами, ибо они
не трясутся, а зыблются, волнуются под ногами человека, ходенем ходят,
как говорит тот же народ.
Это
не что иное,
как целые озера, по большей части мелкие, но иногда и глубокие, покрытые толстою и очень крепкою пленою, сотканною из корней болотных растений, кустов и деревьев, растущих в торфяном грунте.
Солнце палит влажную, тучную почву и тянет из нее травы и цветы: чуть
не видишь,
как растут они!
— Бекас
не жирен с весны,
как бывает осенью, а только сыт, вскакивает далеко и с криком бросается то в ту, то в другую сторону.
Токов [Током называется место, куда весною постоянно слетаются самцы и самки некоторых пород дичи для совокупления и где между самцами, которых всегда бывает несравненно более, происходит драка] бекасиных я никогда
не замечал и ни от кого о них
не слыхал, почему и полагаю, что бекасы разбиваются на пары,
как и другие куличьи породы.
Горячности к спасению молодых,
какая примечается в утках и тетеревиных курочках, бекасиная самка
не оказывает: от гнезда
не отводит и собою
не жертвует.
По-настоящему, до начала августа
не должно стрелять молодых: стрельба слишком проста и легка, а мясо бекасят слишком мягко, как-то слизко и особенного вкуса
не имеет; но
не так поступал я в молодости,
как и все горячие охотники!
В конце июля они опять выбираются в открытые болота и остаются в них до отлета, но перед отлетом никогда
не сбираются в большие стаи,
как весною во время прилета.
Чем позднее осень, тем они становятся жирнее, но жирных до такой степени бекасов,
как иногда бывают дупели и гаршнепы, я
не видывал.
Я должен признаться, что никогда
не любил охоты большим обществом и предпочитал охоту в одиночку, вдвоем или много втроем, ибо
как скоро будет охотников и собак много, то трудно соблюсти те условия, при которых охота может быть удачна и весела.
Я нигде
не встречал таких обширных и отлично удобных болот,
как в Симбирской и Пензенской губерниях, особенно на границе и той и другой, по реке Инзе.
Я несколько раз употреблял выражение: «выпустить из меры», выражение, понятное и
не охотникам; но
как определить меру стрельбы влет бекаса и других резвых птиц?
Один раз ударил я бекаса вверху, и он, тихо кружась, упал в десяти шагах от меня с распростертыми крыльями на большую кочку; он был весь в виду, и я, зарядив ружье,
не торопясь подошел взять свою добычу; я протянул уже руку, но бекас вспорхнул и улетел,
как здоровый, прежде чем я опомнился.
При внимательном рассмотрении окажется, что шея его и ножки
не так длинны, нос тоже покороче и потолще бекасиного, цвет ножек зеленоватее и нижняя сторона крыльев гораздо пестрее. Конец дупелиного носа снаружи покрыт такими же мелкими рубчиками,
как у бекаса.
Они появляются на местах
не столько мокрых и голых,
как бекасы, а непременно в кочковатых,
не топких болотах, также на размокших луговинах, на залежах, поросших высоким бастыльником или полынью, и даже на загонах с высокою прошлогоднею жнивою.
Знаю только, что
как скоро начнет заходить солнце, дупели слетаются на известное место, всегда довольно сухое, ровное и по большей части находящееся на поляне, поросшей чемерикою, между большими кустами, где в продолжение дня ни одного дупеля
не бывает.
На многочисленных токах, куда собираются дупели сотнями, куда никогда
не заходила нога охотника, — что
не редкость в обширной Оренбургской губернии, — поселяне,
как русские, так равно и мордва, чуваши и даже татары, очень много ловят дупелей (
как и тетеревов) поножами, то есть сильями, вплетенными, на расстоянии полуаршина друг от друга, в длинную тонкую веревку, привязанную к нескольким колышкам, которые плотно втыкаются в землю на тех местах тока, где нужно их расставить.
По прекращении токов исхудалые самцы-дупели скрываются в самые крепкие болота, поросшие кустами и деревьями, и там линяют,
не теряя способности летать,
как и бекасы.
Между тем дупелиные самки в исходе мая, следовательно в первой половине токов, вьют гнезда, по большей части на кочках, в предохранение от сырости, в болотах
не очень мокрых, но непременно поросших кустами, и кладут по четыре яйца точно такого же цвета и формы,
как бекасиные, только несколько побольше.