Неточные совпадения
Такие складные удилища, хорошо отделанные, с набалдашником и наконечником, имеют наружность
толстой красивой палки; кто увидит их в первый раз, тот и
не узнает, что это целая удочка; но, во-первых, оно стоит очень недешево; во-вторых, для большой рыбы оно
не удобно и
не благонадежно: ибо у него гнется только верхушка, то есть первое коленце, состоящее из китового уса или камышинки, а для вытаскивания крупной рыбы необходимо, чтобы гибь постепенно проходила сквозь удилище по крайней мере до половины его; в-третьих, его надобно держать всегда в руках или класть на что-нибудь сухое, а если станешь класть на воду, что иногда неизбежно, то оно намокнет, разбухнет и даже со временем треснет; к тому же размокшие коленца, покуда
не высохнут,
не будут свободно вкладываться одно в другое; в-четвертых, все это надо делать неторопливо и аккуратно — качества, противоположные натуре русского человека: всякий раз вынимать, вытирать, вкладывать, свинчивать, развинчивать, привязывать и отвязывать лесу с наплавком, грузилом и крючком, которую опять надобно на что-нибудь намотать, положить в футляр или ящичек и куда-нибудь спрятать…
Есть еще наплавки, получаемые из-за границы, сделанные из одного гусиного
толстого пера и устроенные точно так же, как сейчас описанные мною наплавки; но они пригодны только для удочки наплавной, без грузила, ибо слишком легки; притом
толстый конец пера, в котором утверждается петелька, обыкновенно заклеивается сургучом или особенною смолою; если вода как-нибудь туда проникнет, то наполнит пустоту пера, и наплавок будет тонуть; притом они
не видки на воде.
Можно также употреблять наплавки из зеленого и сухого камыша особой породы, мягкого,
толстого и ноздреватого внутри; но он непрочен и
не везде родится.
При вытаскивании крупной рыбы без сачка, увидев и услышав ее, надобно подводить к берегу, особенно крутому, в таком положении, чтобы голова рыбы и верхняя часть туловища были наружи и приподняты кверху: само собою разумеется, что это можно сделать с
толстой крепкой лесою, в противном случае надобно долго водить рыбу сначала в воде, потом на поверхности и подтаскивать ее к берегу очень бережно,
не приподымая уже головы рыбьей кверху, и потом взять ее рукою, но непременно в воде.
Самый крупный пескарь
не бывает длиннее трех с половиною вершков и —
толще большого пальца руки (и этой величины достигает он редко).
Головль
не так широк, как язь, длиннее его и гораздо
толще в спине.
Не ожидая начала такого маневра, я потерял несколько сазанов и крючков; довольно
толстые лесы в одну минуту были порваны.
Уженье линей на мелких местах, посреди густых водяных трав, что случается очень часто, требует особенной ловкости и уменья: запутавшись, завертевши лесу за траву, линь вдруг останавливается неподвижно; разумеется, тащить
не должно; но если рыбак, ожидая времени, когда линь придет в движение, опустит удилище и будет держать лесу слишком наслаби, то иногда линь с такою быстротою бросается в сторону, что вытянет лесу в прямую линию и сейчас ее порвет (разумеется, линь большой); а потому советую удить в травах на лесы самые
толстые, крепкие и употреблять удилища
не слишком гибкие.
Окунь
не только
не боится шума и движенья воды, но даже бросается на них, для чего палкой или
толстым концом удилища нарочно мутят воду по дну у берега, ибо это похоже на муть, производимую мелкою рыбешкой.
Все сии проделки происходят от самых маленьких окуней, которые грешат невольно, ибо
не могут заглотать ни длинного червяка, ни
толстой раковой шейки; как же скоро подойдет окунь покрупнее, то сейчас возьмет верно, и рыбак его вытащит; чтоб убедиться в этом, надобно взять маленькую удочку, насадить маленького червячка, и сейчас будет выужен крошечный окунишка.
Я, к удивлению моему, узнал об этом очень недавно.] из коих
не вырвется никакая добыча, широкое горло, которым она проглатывает насадку
толще себя самой, — все это вместе дает ей право называться царицею хищных рыб, обитающих в пресных водах обыкновенных рек и озер.
Щука нередко берет на простые удочки, закинутые совсем
не для нее; разумеется, сейчас, как ножницами, перекусывает самую
толстую лесу или поводок, что иногда бывает очень досадно.
Хотя на удочке они очень бойки и в движениях быстры, но как-то
не упористы, а ходки и на поворотах повадливы: вероятно, брусковатая, челнообразная фигура их тому причиной; небольшие щуки, фунтов до трех, довольно легко выкидываются на берег даже без сачка; разумеется, леса должна быть
толстая и поводок здоровый; равного с ней весу окунь покажется гораздо тяжеле.
Попадают такие налимы, что отрывают
толстые шнурки: очевидно, что лучше привязывать их к кусту или сучку дерева (только
не ольховому, ибо он сейчас переломится или оторвется от ствола), которое имеет гибь.
Для предосторожности
не худо употреблять крючки с поводками из проволоки или струны, без чего щука непременно перегрызет и самый
толстый шнурок: ибо, она, хотя редко, берет и на крючок со дна.
Крючки нужны
не столько большие, сколько
толстые, ибо где водятся огромные налимы, там может ввалиться иной в полпуда; он замотает бечевку или шнурок, разумеется крепкий, за корягу и так сильно рвется, что иногда выворачивает кутырь так же, как щука, и потому тонкий крючок может прорвать желудок.
Неточные совпадения
Один из них, например, вот этот, что имеет
толстое лицо…
не вспомню его фамилии, никак
не может обойтись без того, чтобы, взошедши на кафедру,
не сделать гримасу, вот этак (делает гримасу),и потом начнет рукою из-под галстука утюжить свою бороду.
― Ну, как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он еще года три тому назад
не был в шлюпиках и храбрился. И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот
толстый. Он бонмотист большой. Вот и спрашивает князь Чеченский у него: «ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!
Подразделения следующие (он продолжал загибать свои
толстые пальцы, хотя случаи и подразделения, очевидно,
не могли быть классифицированы вместе): физические недостатки мужа или жены, затем прелюбодеяние мужа или жены.
— Как
не поедем? — покраснев и тотчас же закашлявшись, сказал Петров, отыскивая глазами жену. — Анета, Анета! — проговорил он громко, и на тонкой белой шее его, как веревки, натянулись
толстые жилы.
Одно — вне ее присутствия, с доктором, курившим одну
толстую папироску за другою и тушившим их о край полной пепельницы, с Долли и с князем, где шла речь об обеде, о политике, о болезни Марьи Петровны и где Левин вдруг на минуту совершенно забывал, что происходило, и чувствовал себя точно проснувшимся, и другое настроение — в ее присутствии, у ее изголовья, где сердце хотело разорваться и всё
не разрывалось от сострадания, и он
не переставая молился Богу.