Неточные совпадения
Один раз, сидя на окошке (с этой минуты я все уже твердо помню), услышал я какой-то жалобный визг в саду; мать тоже его услышала, и когда я стал просить, чтобы послали посмотреть, кто это плачет, что, «верно, кому-нибудь больно» — мать послала девушку, и
та через несколько минут принесла в своих пригоршнях крошечного,
еще слепого, щеночка, который, весь дрожа и не твердо опираясь на свои кривые лапки, тыкаясь во все стороны головой, жалобно визжал, или скучал, как выражалась моя нянька.
Из слов отца я сейчас догадался, что малорослый мужик с страшными глазами был
тот самый Мироныч, о котором я расспрашивал
еще в карете.
Тут Насягай был
еще невелик, но когда, верст через десять, мы переехали его в другой раз,
то уже увидели славную реку, очень быструю и глубокую, но все он был, по крайней мере, вдвое меньше Ика и урема его состояла из одних кустов.
Они ехали в
той же карете, и мы точно так же могли бы поместиться в ней; но мать никогда не имела этого намерения и
еще в Уфе сказала мне, что ни под каким видом не может нас взять с собою, что она должна ехать одна с отцом; это намеренье ни разу не поколебалось и в Багрове, и я вполне верил в невозможность переменить его.
Наконец мы совсем уложились и собрались в дорогу. Дедушка ласково простился с нами, перекрестил нас и даже сказал: «Жаль, что уж время позднее, а
то бы
еще с недельку надо вам погостить. Невестыньке с детьми было беспокойно жить; ну, да я пристрою ей особую горницу». Все прочие прощались не один раз; долго целовались, обнимались и плакали. Я совершенно поверил, что нас очень полюбили, и мне всех было жаль, особенно дедушку.
Погода стояла мокрая или холодная, останавливаться в поле было невозможно, а потому кормежки и ночевки в чувашских, мордовских и татарских деревнях очень нам наскучили; у татар
еще было лучше, потому что у них избы были белые,
то есть с трубами, а в курных избах чуваш и мордвы кормежки были нестерпимы: мы так рано выезжали с ночевок, что останавливались кормить лошадей именно в
то время, когда
еще топились печи; надо было лежать на лавках, чтоб не задохнуться от дыму, несмотря на растворенную дверь.
Книги эти подарил мне
тот же добрый человек, С. И. Аничков; к ним прибавил он
еще толстый рукописный
том, который я теперь и назвать не умею.
Мать опять отпустила меня на короткое время, и, одевшись
еще теплее, я вышел и увидел новую, тоже не виданную мною картину: лед трескался, ломался на отдельные глыбы; вода всплескивалась между ними; они набегали одна на другую, большая и крепкая затопляла слабейшую, а если встречала сильный упор,
то поднималась одним краем вверх, иногда долго плыла в таком положении, иногда обе глыбы разрушались на мелкие куски и с треском погружались в воду.
Клев начался
ту ж минуту; беспрестанно брали средние окуни и подлещики, которых я
еще и не видывал.
Что же касается до комаров,
то я никогда и нигде, во всю мою жизнь, не встречал их в таком множестве, да
еще в соединении с мушкарою, которая, по-моему,
еще несноснее, потому что забивается человеку в рот, нос и глаза.
Наконец мать обратила на нас внимание и стала говорить с нами,
то есть собственно со мною, потому что сестра была
еще мала и не могла понимать ее слов, даже скоро ушла в детскую к своей няне.
Я говорил все
то, что знал из книг,
еще более из собственной моей жизни, но сестрицы меня или не понимали, или смеялись надо мной, или утверждали, что у них тятенька и маменька совсем не такие, как у меня.
Возвращаясь с семейных совещаний, отец рассказывал матери, что покойный дедушка
еще до нашего приезда отдал разные приказанья бабушке: назначил каждой дочери, кроме крестной матери моей, доброй Аксиньи Степановны, по одному семейству из дворовых, а для Татьяны Степановны приказал купить сторгованную землю у башкирцев и перевести туда двадцать пять душ крестьян, которых назвал поименно; сверх
того, роздал дочерям много хлеба и всякой домашней рухляди.
Мать сказала ей, что если
еще раз что-нибудь такое случится,
то она отошлет ее в симбирское Багрово ходить за коровами.
Гроза началась вечером, часу в десятом; мы ложились спать; прямо перед нашими окнами был закат летнего солнца, и светлая заря,
еще не закрытая черною приближающеюся тучею, из которой гремел по временам глухой гром, озаряла розовым светом нашу обширную спальню,
то есть столовую; я стоял возле моей кроватки и молился богу.
Из последних слов Параши я
еще более понял, как ужасно было вчерашнее прошедшее; но в
то же время я совершенно поверил, что теперь все прошло благополучно и что маменька почти здорова.
Это меня очень смутило: одевать свое горячее чувство в более сдержанные, умеренные выражения я тогда
еще не умел; я должен был показаться странным, не
тем, чем я был всегда, и мать сказала мне: «Ты, Сережа, совсем не рад, что у тебя мать осталась жива…» Я заплакал и убежал.
На этот раз багровские старики отозвались об Мироныче, что «он стал маненько позашибаться»,
то есть чаще стал напиваться пьян, но все
еще другого начальника не желали.
— «А потому, что бабушке и тетушке твоей стало бы
еще грустнее; к
тому же я терпеть не могу… ну, да ты
еще мал и понять меня не можешь».
Гости
еще не вставали, да и многие из
тех, которые уже встали, не приходили к утреннему чаю, а пили его в своих комнатах.
Она была справедлива в поступках, правдива в словах, строга ко всем без разбора и
еще более к себе самой; она беспощадно обвиняла себя в самых тонких иногда уклонениях от
тех нравственных начал, которые понимала; этого мало, — она поправляла по возможности свои ошибки.
Я заметил, что наш кулич был гораздо белее
того, каким разгавливались дворовые люди, и громко спросил: «Отчего Евсеич и другие кушают не такой же белый кулич, как мы?» Александра Степановна с живостью и досадой отвечала мне: «Вот
еще выдумал! едят и похуже».
Хотя я много читал и
еще больше слыхал, что люди
то и дело умирают, знал, что все умрут, знал, что в сражениях солдаты погибают тысячами, очень живо помнил смерть дедушки, случившуюся возле меня, в другой комнате
того же дома; но смерть мельника Болтуненка, который перед моими глазами шел, пел, говорил и вдруг пропал навсегда, — произвела на меня особенное, гораздо сильнейшее впечатление, и утонуть в канавке показалось мне гораздо страшнее, чем погибнуть при каком-нибудь кораблекрушении на беспредельных морях, на бездонной глубине (о кораблекрушениях я много читал).
А вот когда оденутся кусты,
то запоют наши соловьи, и
еще веселее будет в Багрове!»
Теперь
еще везде мокро и грязно, а вот недельки через две солнышко землю прогреет, земля повысохнет: к
тем порам я тебе и удочки приготовлю».
Это был особый птичий мир, совсем не похожий на
тот, который под горою населял воды и болота, — и он показался мне
еще прекраснее.
Эта работа, одна из всех крестьянских полевых работ, которой я до
тех пор
еще не видывал, понравилась мне больше всех.
Я знал, что из первых, висячих, хризалид должны были вывестись денные бабочки, а из вторых, лежачих, — ночные; но как в
то время я
еще не умел ходить за этим делом,
то превращения хризалид в бабочки у нас не было, да и быть не могло, потому что мы их беспрестанно смотрели, даже трогали, чтоб узнать, живы ли они.
Отец мой докладывал, что до Знаменья,
то есть до 27 ноября,
еще с лишком два месяца и что в половине ноября всегда становится зимний путь, а мы приехали в карете.
У ней было предчувствие, что она более не увидит своего сына, и она, даже
еще здоровая, постоянно об этом говорила; когда же сделалась больна,
то уже не сомневалась в близкой смерти и сказала: «Не видать мне Алеши!» Впрочем, причина болезни была случайная и, кажется, от жирной и несвежей пищи, которую бабушка любила.
Он воротился
еще задолго до обеда, бледный и расстроенный, и тетушка Татьяна Степановна рассказывала, что мой отец как скоро завидел могилу своей матери,
то бросился к ней, как исступленный, обнял руками сырую землю, «да так и замер».
Вы знаете характер вашего брата; по своей мешкотности и привычке все откладывать до завтра, он долго не собрался бы устроить ваше состояние,
то есть укрепить в суде за вами крестьян и перевесть их на вашу землю, которая также хотя сторгована, но
еще не куплена.
И услышала она, ровно кто вздохнул, за беседкою, и раздался голос страшный, дикой и зычный, хриплый и сиплый, да и
то говорил он
еще вполголоса; вздрогнула сначала молодая дочь купецкая, красавица писаная, услыхала голос зверя лесного, чуда морского, только со страхом своим совладала и виду, что испужалася, не показала, и скоро слова его ласковые и приветливые, речи умные и разумные стала слушать она и заслушалась, и стало у ней на сердце радошно.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, // Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв
еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий
том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей //
Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.