Неточные совпадения
Я был так поражен этим невиданным зрелищем, что совершенно онемел и не
отвечал ни одного слова на вопросы
отца и матери.
Я не могу забыть, как эти добрые люди ласково, просто и толково
отвечали мне на мои бесчисленные вопросы и как они были благодарны, когда
отец дал им что-то за труды.
«Да, это мой сын, Сережа, а дочка спит», —
отвечал отец.
Отец мой продолжал разговаривать и расспрашивать о многом, чего я и не понимал; слышал только, как ему
отвечали, что, слава богу, все живут помаленьку, что с хлебом не знай, как и совладать, потому что много народу хворает.
Когда же мой
отец спросил, отчего в праздник они на барщине (это был первый Спас, то есть первое августа), ему
отвечали, что так приказал староста Мироныч; что в этот праздник точно прежде не работали, но вот уже года четыре как начали работать; что все мужики постарше и бабы-ребятницы уехали ночевать в село, но после обедни все приедут, и что в поле остался только народ молодой, всего серпов с сотню, под присмотром десятника.
Я
отвечал на их поклоны множеством поклонов, хотя карета тронулась уже с места, и, высунувшись из окна, кричал: «Прощайте, прощайте!»
Отец и мать улыбались, глядя на меня, а я, весь в движении и волнении, принялся расспрашивать: отчего эти люди знают, как нас зовут?
Отец как-то затруднялся удовлетворить всем моим вопросам, мать помогла ему, и мне
отвечали, что в Парашине половина крестьян родовых багровских, и что им хорошо известно, что когда-нибудь они будут опять наши; что его они знают потому, что он езжал в Парашино с тетушкой, что любят его за то, что он им ничего худого не делал, и что по нем любят мою мать и меня, а потому и знают, как нас зовут.
Отец улыбнулся и
отвечал, что похоже на то; что он и прежде слыхал об нем много нехорошего, но что он родня и любимец Михайлушки, а тетушка Прасковья Ивановна во всем Михайлушке верит; что он велел послать к себе таких стариков из багровских, которые скажут ему всю правду, зная, что он их не выдаст, и что Миронычу было это невкусно.
Отец мой с сердцем
отвечал, и таким голосом, какого я у него никогда не слыхивал: «Так ты за вину внука наказываешь больного дедушку?
Отец, однако, не брал на себя никакой власти и все
отвечал, что тетушка приказала ему только осмотреть хозяйство и обо всем донести ей, но входить в распоряжения старосты не приказывала.
На такие речи староста обыкновенно
отвечал: «Слушаю, будет исполнено», — хотя мой
отец несколько раз повторял: «Я, братец, тебе ничего не приказываю, а говорю только, не рассудишь ли ты сам так поступить?
Отцу моему также было это неприятно, но он
отвечал: «Как тебе угодно, матушка».
Он добрый, ты должен любить его…» Я
отвечал, что люблю и, пожалуй, сейчас опять пойду к нему; но мать возразила, что этого не нужно, и просила
отца сейчас пойти к дедушке и посидеть у него: ей хотелось знать, что он станет говорить обо мне и об сестрице.
Хотя мать мне ничего не говорила, но я узнал из ее разговоров с
отцом, иногда не совсем приятных, что она имела недружелюбные объяснения с бабушкой и тетушкой, или, просто сказать, ссорилась с ними, и что бабушка
отвечала: «Нет, невестушка, не взыщи; мы к твоим детям и приступиться не смели.
На все мои вопросы
отцу и Евсеичу: «Когда же мы поедем в Сергеевку?» — обыкновенно
отвечали: «А вот как река пройдет».
Мы остановились у первого крестьянского двора, и после я узнал, что
отец посылал спрашивать о дедушке:
отвечали, что он еще жив.
На мои вопросы
отец не имел духу
отвечать, что маменька здорова; он только сказал мне, что ей лучше и что, бог милостив, она выздоровеет…
Отец возразил: «Как быть, воля божья…» — и суровый жнец ласково
отвечал: «Вестимо так, батюшка!»
Мать постоянно
отвечала, что «госпожой и хозяйкой по-прежнему остается матушка», то есть моя бабушка, и велела сказать это крестьянам; но
отец сказал им, что молодая барыня нездорова.
Отец с досадой
отвечал: «Совестно было сказать, что ты не хочешь быть их барыней и не хочешь их видеть; в чем же они перед тобой виноваты?..» Странно также и неприятно мне показалось, что в то время, когда
отца вводили во владение и когда крестьяне поздравляли его шумными криками: «Здравствуй на многие лета,
отец наш Алексей Степаныч!» — бабушка и тетушка, смотревшие в растворенное окно, обнялись, заплакали навзрыд и заголосили.
Я ей говорю о том, как бы ее пристроить, выдать замуж, а она и слушать не хочет; только и говорит: «Как угодно богу, так и будет…» А
отец со вздохом
отвечал: «Да, уж совсем не та матушка! видно, ей недолго жить на свете».
Отец нашел на гумне какие-то упущенья и выговаривал старосте, что бока у яровых кладей неровны и что кладка неопрятна; но староста с усмешкой
отвечал: «Вы глядите, батюшка Алексей Степаныч, на оржаные-то клади, — яровые такие не будут; оржаная солома-то длинная, а яровая — коротенькая, снопы-то и ползут».
Мать, в свою очередь, пересказывала моему
отцу речи Александры Ивановны, состоявшие в том, что Прасковью Ивановну за богатство все уважают, что даже всякий новый губернатор приезжает с ней знакомиться; что сама Прасковья Ивановна никого не уважает и не любит; что она своими гостями или забавляется, или ругает их в глаза; что она для своего покоя и удовольствия не входит ни в какие хозяйственные дела, ни в свои, ни в крестьянские, а все предоставила своему поверенному Михайлушке, который от крестьян пользуется и наживает большие деньги, а дворню и лакейство до того избаловал, что вот как они и с нами, будущими наследниками, поступили; что Прасковья Ивановна большая странница, терпеть не может попов и монахов, и нищим никому копеечки не подаст; молится богу по капризу, когда ей захочется, — а не захочется, то и середи обедни из церкви уйдет; что священника и причет содержит она очень богато, а никого из них к себе в дом не пускает, кроме попа с крестом, и то в самые большие праздники; что первое ее удовольствие летом — сад, за которым она ходит, как садовник, а зимою любит она петь песни, слушать, как их поют, читать книжки или играть в карты; что Прасковья Ивановна ее, сироту, не любит, никогда не ласкает и денег не дает ни копейки, хотя позволяет выписывать из города или покупать у разносчиков все, что Александре Ивановне вздумается; что сколько ни просили ее посторонние почтенные люди, чтоб она своей внучке-сиротке что-нибудь при жизни назначила, для того чтоб она могла жениха найти, Прасковья Ивановна и слышать не хотела и
отвечала, что Багровы родную племянницу не бросят без куска хлеба и что лучше век оставаться в девках, чем навязать себе на шею мужа, который из денег женился бы на ней, на рябой кукушке, да после и вымещал бы ей за то.
Прасковья Ивановна
отвечала, что все это «враки», — и не пособляла моему
отцу ни одной копейкой.
Параша, смеясь,
отвечала мне вопросом: «Да зачем же ему падать?» Но у меня было готово неопровержимое доказательство: я возразил, что «сам видел, как один раз
отец упал, а маменька его подняла и ему помогла встать».
Я сейчас спросил: «Что это такое?» — «А вот увидишь!» —
отвечал отец, улыбаясь.
Обрадованный неожиданным позволением, я
отвечал, что ни на одну минуточку не отлучусь от
отца.
«Вот другая неделя, как ничего не знаем», —
отвечал отец.
Отец мой
отвечал, проливая уже тихие слезы, что это все правда и что он бы не сокрушался так, если б только получил от нее последнее благословение, если б она при нем закрыла свои глаза.