Жизнь в техасском борделе
Я слез с автобуса в этой техасской дыре, стоял жуткий холод, а у меня запор, но вот поди ж ты — комната здоровенная, чистая, всего $5 в неделю, к тому же с камином, и только я разлатался, как залетает в комнату этот черный дедуля и ну кочергой такой длинной в камине шурудить. Дровишек-то не было, вот я и думаю: чего это он тут кочергой своей в моем камине расшурудился? А он смотрит на меня, крантик свой в кулачке зажал и шипит этак вот: «иссссссс, иссссссс!» И я подумал: что ж, он с чего-то решил, что я распиздяй залетный, но поскольку я не из таких, то помочь ему ничем не могу. М-да, подумал я, таков весь мир, так уж он устроен. Он навил еще несколько кругов по комнате со своей кочергой, потом отчалил.
После чего я забрался в постель. От автобусных перегонов у меня всегда запор — и бессонница к тому же, впрочем, бессонница у меня постоянно.
В общем, только дедуля с кочергой из комнаты вымелся, я растянулся на кровати и подумал: ну вот, может, через несколько дней и опростаюсь.
Тут дверь открывается снова, и заходит такое нехило втаренное существо, женского пола, опускается на колени и давай полы драить, а задница у нее так и ходит, так и ходит, так и ходит, а она полы-то все драит и драит.
— Славная девчушка нужна? — спрашивает.
— Нет. Подыхаю от усталости. Только что с автобуса. Мне отоспаться надо.
— А милая жопка тебя как раз и убаюкает. К тому же — всего пятерка.
— Я устал.
— Хорошая чистенькая девчушка.
— Где она?
— Это я.
Она поднялась с колен и повернулась ко мне.
— Прости, но я правда слишком устал.
— Всего $2.
— Нет, извини.
Она вышла. Через несколько минут я услыхал голос этого мужика:
— Так, говоришь, жопу свою ему толкнуть не смогла? Да мы дали ему лучший номер всего за пятерку. И ты теперь мне говоришь, что не смогла ему толкнуть жопу?
— Бруно, я пыталась! Чес-слово, ей-бо, пыталась, Бруно!
— Блядина ты грязная!
Я знал этот звук. Не пощечина. Хорошим сутенерам по большинству не безразлично, есть бланш на лице или нет. Они бьют по щеке, чтобы пришлось пониже, но подальше от глаза и рта. У Бруно, должно быть, неслабая конюшня. То определенно был удар кулака о голову. Женщина взвыла, ударилась о стену, а братец Бруно заехал ей еще разок, аж стена вздрогнула. Так она и отскакивала, то от стены, то от кулаков, и орала, а я потягивался в постели и думал: н-да, жизнь иногда и впрямь занимательна, но что-то не очень мне охота все это слушать. Если б я знал, что так все обернется, я б ей уделил.
Потом я заснул.
Наутро встал, оделся. Естественно, оделся. Но просраться все равно не получалось. Поэтому я вышел на улицу и стал искать фотомастерские. Зашел в первую.
— Слушаю вас, сэр? Хотите сняться на карточку?
Она неплохо выглядела — рыжие волосы, улыбается мне снизу вверх.
— С такой-то рожей — зачем мне на карточку сниматься? Я ищу Глорию Уэстхейвен.
— Я Глория Уэстхейвен, — ответила она, закинула ногу на ногу и поддернула юбку. А я думал, нужно сдохнуть, чтобы попасть в рай.
— Что это с вами такое? — спросил я ее. — Какая вы Глория Уэстхейвен? Я познакомился с Глорией Уэстхейвен в автобусе из Лос-Анджелеса.
— А у нее что?
— Я слыхал, у ее матери тут фотостудия. Пытаюсь вот ее найти. В автобусе между нами кое-что было.
— Хотите сказать, что в автобусе между вами ничего не было?
— Мы с нею познакомились. Когда она выходила, у нее в глазах стояли слезы. Я доехал до самого Нового Орлеана, потом сел на автобус обратно. Ни одна женщина раньше из-за меня не плакала.
— Может, она плакала из-за чего другого.
— Я тоже так думал, пока остальные пассажиры не начали меня материть.
— И вы знаете только, что у ее матери тут фотостудия?
— Только это и знаю.
— Ладно, слушайте, я знакома с редактором главной газеты в этом городе.
— Меня это не удивляет, — заметил я, глядя на ее ноги.
— Хорошо, напишите мне, как вас зовут и где остановились. Я ему позвоню и расскажу, что с вами случилось, только придется кое-что изменить. Вы познакомились в самолете, понятно? Любовь в небесах. Потом вы расстались и потеряли друг друга, понятно? И прилетели аж из самого Нового Орлеана, зная только, что у ее матери тут фотостудия. Ясно? Завтра утром напечатают в колонке «М — К — ». Договорились?
— Договорились, — ответил я. Кинул прощальный взгляд на эти ноги и вышел, а она уже набирала номер. Вот я во 2-м или 3-м крупнейшем городе Техаса — и он у меня в кармане. Я направился к ближайшему бару…
Внутри было довольно людно для такого часа. Я устроился на единственном свободном табурете. Ну, не совсем, потому что свободных табуретов было два — по бокам какого-то здоровенного парняги. Лет 25, больше 6 футов росту и чистого весу фунтов 270. Значит, сел я на табурет и взял пива. Выпил стакан, заказал другой.
— Вот когда так пьют, мне нравится, — произнес парняга. — А то эти задроты сидят, один стакан сосут целую вечность. Мне нравится, как ты себя держишь, чужак. Чем занимаешься и откуда ты?
— Ничем не занимаюсь, — ответил я, — и я из Калифорнии.
— Думаешь чем-нибудь заняться?
— Не-а, не думаю. Тусуюсь вот.
Я отпил половину второго стакана.
— Ты мне нравишься, чужак, — сказал парняга, — поэтому я тебе доверюсь. Но скажу на ушко, потому что, хоть я бык и здоровый, боюсь, перевес слегка не на нашей стороне.
— Запуливай, — сказал я.
Парняга склонился к моему уху.
— Техасцы — говно, — прошептал он.
Я огляделся и тихонько кивнул: да, мол.
Когда его кулак долетел до цели, я очутился под одним из тех столиков, которые по вечерам обслуживает официантка. Я выполз, платком вытер рот, посмотрел, как весь бар грегочет, и вышел наружу…
В гостиницу я войти не смог. Из-под двери торчала газета, а сама дверь была чуть-чуть приотворена.
— Эй, впустите меня, — сказал я.
— Ты кто? — спросили меня.
— Из 102-го. Уплачено за неделю вперед. Фамилия Буковски.
— А ты не в сапогах, а?
— В сапогах? С какой стати?
— Рейнджеры.
— Рейнджеры? Это чего еще?
— Тогда заходи, — ответили мне…
Не провел я в номере и десяти минут, как уже лежал в постели, подобрав вокруг себя эту сетку. Вся кровать — сама по себе немалая, да еще и с крышей — была обмотана сеткой. Я ее подобрал с краев и улегся в самой середине, а сетка вокруг. От этого я себя прямо педрилой каким-то почувствовал, но, учитывая ход событий, можно и педрилой. Мало того, в двери повернулся ключ, и она отворилась. На сей раз вошла приземистая и широкая негритянка с довольно-таки доброй физиономией и совершенно необъятным задом.
И вот эта большая добрая черная деваха откидывает мою педрильную сетку и воркует:
— Дорогуша, пора простынки менять.
А я ей:
— Так я же вчера только заехал.
— Дорогуша, здеся мы не по твоему распорядку простынки меняем. Давай вытаскивай розовую попку и не мешай мне работать.
— Угу, — сказал я и выпрыгнул из постели в чем мама родила. Деваху это, похоже, не смутило.
— Хорошая у тебя кроватка, дорогуша, — сообщила она. — У тебя во всем отеле лучший номер и лучшая кроватка.
— Наверное, мне повезло.
Расправляет она простыни, а сама мне весь свой зад на обозрение выставила. Продемонстрировала, значит, потом поворачивается и спрашивает:
— Ладно, дорогуша, простынки я постелила. Что-нибудь еще надо?
— Ну, 12–15 кварт пивка бы не помешали.
— Принесу. Только денежки вперед.
Я дал ей денег и прикинул: ну, поехали. Лег, педрильно подоткнул под себя со всех сторон эту сетку и решил: утро вечера мудренее. Но широкая черная горничная вернулась, я снова откинул сетку, и мы сели болтать и пить пиво.
— Расскажи мне о себе, — попросил я.
Она захохотала и рассказала. Конечно, в жизни ей пришлось несладко. Уж и не знаю, сколько мы так пили. В конце концов она залезла под эту сетку и выебла меня так, как мне редко в жизни доводилось…
Назавтра я поднялся, прошелся по улице и купил газету: вот она, в колонке популярного обозревателя. Упоминалось и мое имя. Чарльз Буковски, прозаик, журналист, путешественник. Мы познакомились в воздухе, милая дамочка и я, и она приземлилась в Техасе, а я отправился дальше в Новый Орлеан выполнять задание редакции. Но прилетел обратно, поскольку милая дамочка не шла у меня из головы. Зная только, что у ее матери здесь фотостудия.
Я вернулся в гостиницу, раздобыл пинту виски и 5 или 6 кварт пива и наконец просрался — что за радостное действо! Должно быть, колонка повлияла.
Я снова забрался под сетку. Тут зазвонил телефон. Отводная трубка. Я выпростал руку и снял.
— Вам звонят, мистер Буковски. Редактор «М — К — ». Разговаривать будете?
— Буду, — ответил я, — алё.
— Вы — Чарльз Буковски?
— Да.
— Как вы оказались в такой дыре?
— Вы о чем? Люди здесь довольно славные, я погляжу.
— Это самый паршивый бордель в городе. Мы уже 15 лет пытаемся выжить их отсюда. Что вас туда привело?
— Было холодно. Я поселился в первой попавшейся гостинице. Сошел с автобуса, а здесь холодища.
— Вы прилетели на самолете. Не забыли?
— Не забыл.
— Хорошо, у меня есть адрес вашей дамочки. Надо?
— Надо, если не возражаете. Если не хотите давать, ну его на фиг.
— Я просто не понимаю, зачем вы живете в такой дыре.
— Ладно, вы — редактор самой большой газеты в этом городе и звоните мне, а я в техасском борделе. Слушайте, давайте расстанемся, и все. Барышня плакала или что-то вроде; мне запало в душу. Я уеду отсюда первым же автобусом.
— Подождите!
— Чего ждать?
— Я дам вам ее адрес. Она прочла колонку. Прочла между строк. Позвонила мне. Она хочет вас увидеть. Я ей не сказал, где вы остановились. У нас в Техасе народ гостеприимный.
— Да, я как-то вечером зашел в один ваш бар. На себе почувствовал.
— Вы еще и пьете?
— Не просто пью — запоем.
— Мне кажется, не стоит давать вам адрес этой девушки.
— Так забудьте тогда про все это к ебене матери, — сказал я и повесил трубку…
Телефон зазвонил снова.
— Вам звонок, мистер Буковски, от редактора «М — К — ».
— Давайте его сюда.
— Слушайте, мистер Буковски, нам нужно продолжение вашей истории. Многие читатели интересуются.
— Скажите своему обозревателю, чтоб черпал из воображения.
— Послушайте, можно у вас спросить, чем вы зарабатываете на хлеб?
— Ничем не зарабатываю.
— Разъезжаете на автобусах и доводите девушек до слез?
— Это не всякому дано.
— Послушайте, я готов рискнуть. Я вам дам ее адрес. Сгоняйте и встретьтесь с нею.
— А может, это я рискую?
Он продиктовал мне адрес.
— Вам рассказать, как туда добраться?
— Не стоит. Если я бордель тут отыскал, и ее дом найду.
— Мне в вас что-то не очень нравится, — сказал он.
— Да идите вы… Если у нее жопка что надо, я вам позвоню.
И повесил трубку…
У нее оказался маленький бурый домик. Дверь открыла какая-то старушка.
— Я ищу Чарльза Буковски, — сообщил я. — Нет, прошу прощения, — сказал я. — Я ищу некую Глорию Уэстхейвен.
— Я ее мама, — ответила старушка. — А вы — человек из аэроплана?
— Я человек из автобуса.
— Глория прочла колонку. Она сразу поняла, что это вы.
— Чудесно. Что теперь будем делать?
— Ой, заходите же.
Я зашел же.
— Глория! — завопила старушка.
Вышла Глория. Нормально выглядит, но все равно. Типичная рыжая техасская бабца, кровь с молоком.
— Проходите сюда, прошу вас, — сказала она. — Извини нас, мама.
Она завела меня к себе в спальню, но дверь не закрыла. Мы сели — подальше друг от друга.
— Чем занимаетесь? — спросила она.
— Я писатель.
— О, как мило! Где публиковались?
— Я не публиковался.
— Значит, в некотором смысле, вы не совсем писатель.
— Точно. И живу я в борделе.
— Что?
— Я сказал, что вы правы, я в самом деле не писатель.
— Нет, я про другое.
— Я живу в борделе.
— Всегда живете в борделях?
— Нет.
— А почему вы не в армии?
— Не прошел мозгоправа.
— Шутите.
— Рад, что нет.
— Не хотите воевать?
— Нет.
— Они Пёрл-Харбор разбомбили.
— Слыхал.
— Вам не хочется воевать против Адольфа Гитлера?
— Не очень. Пусть лучше кто-нибудь другой.
— Вы трус.
— Да, трус, но дело не в том, что мне противно убивать человека, — я не люблю спать в казарме, где храпит куча народу, а потом чтоб меня будил своим горном какой-нибудь безмозглый недоебок, и мне не нравится носить это чесучее унылое говно защитного цвета: кожа у меня чувствительная.
— Я рада, что у вас хоть что-то чувствительное.
— Я тоже рад, но лучше б не кожа.
— Может, вам следует кожей и писать.
— Может, вам следует писать своей пиздой.
— Вы подлец. И трус. Кто-то ведь должен обратить вспять фашистские орды. Я помолвлена с лейтенантом Флота США, и, если б он сейчас был здесь, он бы вас хорошенько проучил.
— Это уж точно, и я тогда стал бы еще подлее.
— По крайней мере, он показал бы вам, как быть джентльменом с дамами.
— Вы, наверное, правы. Если б я убил Муссолини, я бы стал джентльменом?
— Конечно.
— Пойду запишусь немедленно.
— Вас не взяли. Сами признались.
— Признался.
Мы оба долго сидели молча. Потом я сказал:
— Слушайте, вы не против, если я у вас кое-что спрошу?
— Давайте, — отозвалась она.
— Почему вы попросили меня сойти вместе с вами с автобуса? И почему заплакали, когда я не вышел?
— Ну, у вас лицо такое. Чуть-чуть уродливое, знаете?
— Да, знаю.
— Ну, оно уродливое и еще трагичное. Мне просто не хотелось отпускать от себя эту вашу «трагедию». Мне стало вас жалко, вот я и заплакала. Как у вас лицо стало таким трагичным?
— Ох ты ж господи боже мой, — сказал я, затем встал и вышел вон.
И шел пешком до самого борделя. Парень на дверях узнал меня:
— Эй, чемпион, где губу расквасили?
— Да из-за Техаса вот схлестнулись.
— Из-за Техаса? А ты был за или против Техаса?
— За, конечно.
— Умнеешь, чемпион.
— А то.
Я поднялся, сел на телефон и велел парню набрать мне редактора газеты.
— Это Буковски, друг мой.
— Вы встретились с девушкой?
— Я встретился с девушкой.
— Как получилось?
— Прекрасно. Прекраснее некуда. Наверное, целый час дрочил. Так и скажите своему обозревателю.
И повесил трубку.
Спустился, вышел наружу и отыскал тот же бар. Ничего не изменилось. Здоровенный парняга по-прежнему сидел на месте, по пустому табурету с боков. Я сел и заказал 2 пива. Первое выпил залпом. Затем отпил половину второго.
— А я тебя помню, — сказал парняга, — что там с тобой было?
— Кожа. Чувствительная.
— А ты меня помнишь? — спросил он.
— Я тебя помню.
— Я думал, ты сюда больше не вернешься.
— Вернулся. Сыграем?
— Мы тут в Техасе в игры не играем, чужак.
— Вот как?
— Ты по-прежнему думаешь, что техасцы — говно?
— Некоторые — да.
И я вновь оказался под столом. Вылез, встал и вышел. Пешком добрел до борделя.
На следующий день в газете написали, что Роман не удался. Якобы я улетел обратно в Новый Орлеан. Я собрал шмотки и пошел на автовокзал. Доехал до Нового Орлеана, нашел себе законную комнатешку и расположился. Пару недель хранил газетные вырезки, а потом выбросил. А вы бы что, оставили?
