КОМНАТА СМЕХА
Джим почти с детским любопытством озирался по сторонам. Он не мог вспомнить, когда был в цирке последний раз. Кажется, ему было лет пять. Тогда всё казалось таким большим, праздничным, и отец ещё жил с ними. Они пришли втроём. Мать купила Джиму сладкую вату, а отец всё сокрушался, что в буфете нет пива. Мать с отцом привычно тихо переругивались через голову мальчика, а маленького Джимми бросало то в жар, то в холод от переполнявшего его восторга. Как же давно это было! С тех пор прошло почти двадцать пять лет. Ни матери нет, ни отца. Вернее, может он где-то и есть, но не в жизни Джима. Инспектор-детектив Джим Хикманн, конечно же, мог сделать запрос и выяснить жив ли старик, но только зачем? Что это изменит?
— Да-а-а-мы и господа-а-а-а! Ма-а-а-льчики и де-е-е-вочки! Уважа-а-а-а-емая публика! Усиленный микрофоном голос конферансье прервал его мысли.
Заиграла музыка, всё как-то разом оживилось, задвигалось. На арену стали выбегать участники представления, а наверху под куполом шатра пришла в движение довольно громоздкая конструкция. Она плавно спускалась.
— Уважа-а-а-а-емая публика! Кто не знает — мы, артисты цирка — народ кочевой. Наш транспорт — фургоны и кибитки. Ах! Как бы нам хотелось побывать в заморских странах! Но они, потому и за-а-а-морские, что находятся за мо-о-о-рем! Не беда! Ведь цирк — это чудеса! Сегодня мы отправляемся в чудесное путешествие! Смотрите, смотрите: только сегодня и только тут вас ждут два часа ЧУДЕС! — Конферансье опустил микрофон и сделал шаг назад к занавесу, за который, откланявшись, убегали остальные артисты.
Оркестр сменил мелодию. Из бравурно-весёлой она превратилась в загадочно-тревожную. Спустившаяся конструкция оказалась целой системой шестов, канатов и полотнищ белой ткани. Очевидно, по задумке постановщика, она должна была изображать мачты и паруса корабля.
— Встречаем! — выкрикнул конферансье, — Джорджио и Лола Ми-и-и-рели!
Амфитеатры зааплодировали, арена погрузилась в темноту, и одинокий луч прожектора высветил под самым куполом фигуру в чёрном плаще и чёрной маске. Под шум льющейся воды и порывов ветра акробат начал свой полёт с одной перекладины на другую. Мощный вентилятор раскачивал и надувал полотна ткани.
— Надо думать, вон те тряпки — это паруса. Да? — спросила, наклонившись к мужу, Хлои, — а гимнаст — это ветер?
— Скорее буря, — ответил Джим.
— Где же матросы?
— Их уже смыло.
Хлои засмеялась. На них сзади зашикали.
Артист вернулся под купол. Снова двойной кульбит в воздухе, полет на два метра вниз, с одной трапеции на другую, захват… Трапеция внезапно покачнулась, раздался щелчок, и её перекладина повисла палкой на одиноком тросе. Акробат на мгновение завис в воздухе и… камнем рухнул на середину манежа.
Раздалось многоголосое «А-х-х-х» и редкие аплодисменты. Музыка оборвалась на полу-ноте. Артист оставался лежать неподвижно, к нему уже бежали конферансье и униформисты.
Джим моментально понял, что произошло. Он было ринулся на манеж, но Хлои буквально вцепилась в его рукав.
— Куда?
— Как куда? — удивился он, — роясь в кармане и доставая из него ключи от машины, — я на работу, а ты домой, — он протянул ей ключи.
— С ума сошёл? Какая работа? У тебя же выходной!
— Хло, ты что дурочка? У меня на глазах умер или убит человек! В кои-то веки я присутствую на месте происшествия до того, как его затопчут или растащат улики. Поезжай домой. Чем быстрее я со всем этим разберусь, тем скорее буду дома.
— Подавись своей машиной, — она жёстко оттолкнула его руку, — я поеду на автобусе. До ближайшего паба. Выпью одна. Так сказать, за упокой души, — она кивнула в сторону манежа, — умеешь ты, Джим, выходной испортить.
Вокруг тела собралась толпа артистов.
Джим только махнул рукой:
— Делай что хочешь.
Он уже сбегал вниз. Одна рука высоко над головой держала служебное удостоверение, другая телефон.
— Полиция! Расступитесь! Пропустите! — Он одновременно давал распоряжения и тут, и там, — Оператор?! Инспектор Джим Хикманн говорит. Срочно скорую и бригаду криминалистов в цирк. Да. Я на месте. Что значит «так быстро»? Нет, не знал заранее. Идиот!
Уже на арене он выхватил из рук конферансье микрофон и спокойным, усиленным техникой голосом, который он сам не узнал, начал отдавать чёткие команды.
— Внимание публики! Убедительная просьба — спокойно и без паники покинуть шатёр цирка. Господа униформисты и билетёры, организуйте эвакуацию зрителей!
На арену спешил средних лет мужчина в добротном твидовом костюме. Он на ход распускал узел шелкового галстука, другую руку протягивал Джиму.
— Администратор. Месье Де-Бюс. Можно просто ‒ Поль, — представился он.
Джим ответил на его деловое рукопожатие и тоже представился.
— Криминалисты уже вызваны. Нужен ваш инженер или тот, кто отвечает за состояние инвентаря.
— Шапитмейстер отвечает за правильную сборку и разборку шатра. Он же в ответе и за и технику безопасности, но в целом. Обычно акробаты, канатоходцы и прочие артисты, использующие крепёжный инвентарь, сами проверяют замки и блокировки.
— Понятно. Артист Джо… Миро…, — Джим пытался вспомнить имя акробата.
— Джорджио Мирели, — подсказал Поль.
— Да, да. Мирели. Он сам проверял крепёж?
— Конечно.
— А Лола?
— Как партнёрша она новенькая. Наверное, помогала. Не знаю. У неё сегодня дебют в номере воздушных гимнастов. Ах, — он вдруг спохватился, — какое горе! Какое горе и какой номер пропал! Ведь на нём, на идее этого корабля вся программа строилась. Ужас, ужас! Что теперь будет?! Весь сезон — коту под хвост!
Джим тем временем поднял глаза, стараясь получше рассмотреть конструкцию, но сквозь лес свисающих канатов и полотнищ ткани ничего не было видно. В какой-то момент ему показалось, что один из канатов шевельнулся у самого основания. Джим сфокусировал взгляд, но ничего не увидел. Он опустил голову, массируя затёкшую шею, и оглядел зал. Трибуны были пусты. Очередь из последних зрителей тянулась ручейком к бархатному занавесу центрального входа. В боковых проходах уже никого не было. Джим обернулся к администратору. В тот же момент занавес одной из боковых дверей колыхнулся, мелькнула тень.
— Что там? — Джим указал рукой в ту сторону.
— Это служебный выход. Он ведёт в крытую галерею вокруг шатра. В галерее располагаются комната смеха, буфет и место, где можно сделать фото с обезьянкой и попугаем, — администратор всё тянул узел галстука вниз, — Закон запрещает использовать животных в шоу. Теперь они — реквизит фотографа. Какой же цирк без обезьянки.
— Да уж. Без обезьянки никуда. Поль, я вас попрошу: как только скорая заберёт тело, соберите всю, я подчёркиваю: всю труппу здесь на арене.
— На манеже.
–Что? — не понял Джим.
— Это место называется манежем, господин инспектор.
— Да хоть как. В настоящий момент ‒ это не манеж, не арена и не сцена, а «место происшествия, повлёкшего за собой гибель человека».
Джим заспешил к тому самому боковому выходу из шатра в галерею.
*
Он шёл, низко опустив голову, складывая в уме вопросы, которые предстояло задать артистам.
Прежде всего:
· Были ли у гимнаста враги;
· Свой номер он начал соло — партнёрши Лолы не было с ним;
· Был ли номер так задуман или она не вышла по каким-то причинам;
· Каким?
Он дошёл до выхода, откинул занавес, сделал шаг вперёд и… отпрянул.
Прямо на него катилось какое-то непонятное существо с огромной головой и коротенькими ножками-кривульками. Джим сделал шаг назад. Существо тоже. Джим вытянул руку вперед, существо повторило этот жест.
Джим повернул голову и увидел ряды рам и зеркал, в которых размытыми очертаниями качались непонятные фигуры. Ага. Теперь ясно. Та самая «Комната смеха», и чучело, протягивающее ему руку, — это он сам. Инспектор чертыхнулся, оглянулся по сторонам и скорчил рожицу. Его отражение приняло вид волны: один глаз размером в пол-лица, другой исчез, язык вывалился почти до пола.
Зеркала стояли по отношению друг к другу под каким-то специально рассчитанным углом и образовывали лабиринт, по которому медленно продвигались одинокие фигуры. Посетители комнаты не могли видеть друг друга. Каждый как бы оставался наедине со своим отражением.
— Полиция! — громко объявил Джим, снова выставляя вперед удостоверение, — Прошу внимания!
Посетители обернулись на его голос. Их отражения в зеркалах колыхнулись. Молодая женщина с уставшим лицом интуитивно протянула руку девочке и ступила вперёд, как бы загораживая собой ребёнка.
— Внимание! Кто из вас сотрудник или артист цирка? — спросил Джим.
Все отрицательно закачали головами.
— Но кто-то минуту назад вошёл сюда через служебный ход. Кто?
Опять молчаливые кивки — никто. Первым откликнулся парень в кепочке:
— Кажется, я видел, как кто-то прошёл за моей спиной, но я не рассмотрел его.
— Как он выглядел?
— Длинный такой, как кишка.
— Что вы глупости говорите! — вступила в разговор пожилая женщина в широком цветастом платье, — Я стояла вот здесь и видела в зеркале, как мимо кто-то быстро пробежал, но он был маленький и круглый, как колобок.
Джиму хватило одного взгляда в зеркала, перед которыми они стояли, чтобы понять, как криво было изображение в них.
— А вы? — он обратился к женщине с девочкой.
— Я вообще никого не видела. Оставила Марту здесь, — она посмотрела вниз на девочку, — рожи корчить, а сама вышла на минутку покурить.
— А ты, Марта, кого-нибудь видела?
Джим присел, и их лица оказались на одном уровне.
Девочка весело улыбнулась, но не успела раскрыть рот, как мамаша снова задвинула её за себя.
— Не имеете права! Я законы знаю! Не имеете права допрашивать ребёнка. Только в присутствии соцработника или адвоката.
— Вы юрист?
— Нет. Но законы, слава богу, знаю. Пока через развод прошла, все порядки выучила.
— Понятно, — Джим кивнул, — надо полагать, у вас и адвокат свой есть?
— Прям! На какие шиши мне адвоката содержать? Папаша наш и так алименты через раз платит.
Джим уже отдавал приказания в телефон:
— Дежурный, вызовите в цирк еще и адвоката, — он посмотрел на девочку, — Да, несовершеннолетний свидетель. Нет, Питер не подойдет, лучше женщину. Позвони Эйлин Колд — может она свободна.
Он тихо обрадовался такому повороту. Давно они с Эйлин не пересекались.
В конце лабиринта показалась шапочка билетёра. Джим жестом подозвал его.
— Проводите свидетелей в буфет. Лимонад и пирожные за счёт полиции, — он обернулся к свидетелям, — Через полчаса здесь будет адвокат. Все жалобы к нему, вернее — к ней.
— У меня нет жалоб. А сколько пирожных можно съесть? — спросила та, которая видела в зеркале «Колобка».
Джим не ответил. Он повернулся к зеркалу чтобы поправить прическу и одернуть костюм, но зеркало отразило карлика с головой-грушей. Он снова чертыхнулся, повернулся на каблуках и пошёл назад в шатёр шапито.
*
Артисты, униформисты и музыканты — все сидели дружным кружком на барьере манежа. Многие оставались в костюмах, поверх которых были накинуты кофты и халаты.
— Все в сборе?
— Почти.
— Кого нет?
— Петра и Лолы Янчевицких.
— Лола — это та, что была объявлена в программе как…, — Джим достал из кармана листок, но не успел его развернуть.
–… воздушная гимнастка, — ответил администратор, — Да. Партнерша Петра и, кстати, его жена, но ушла от него в номер к Джорджио.
— И правильно сделала.
Джим обернулся. Говорила пожилая клоунесса. На ней был бесформенный костюм-мешок с огромной оборкой воротника. Объём костюма оставлял открытым вопрос: «Был он заполнен ватой или непосредственно телом?» В любом случае — клоунесса впечатляла размерами.
— Что вы сказали, мадам?
— Сказала, что Лолка правильно сделала, что бортанула Петьку. Она была рождена акробаткой, а он её по проволоке гонял. Подумаешь! Держать баланс каждый цирковой ребёнок может, а вот зависать в кульбите, как в замедленной съёмке, только Лола могла. Даром что лилипутка.
— А почему вы, собственно, говорите о ней в прошедшем времени?
— Потому, что её здесь нет. Вот придёт — будет в настоящем.
Джим снова оглядел всех присутствующих. Шесть лилипутов сидели отдельной группкой, забавно болтая в воздухе ножками, не достающими до ковра манежа.
Администратор перехватил его взгляд.
— У нас большая группа этих маленьких ребят. Вы не смотрите, что они малыши. Они — артисты. И какие! Многоплановые. Большинство — потомственные цирковые. Петечка, например, в третьем поколении. Можно сказать, на манеже родился.
— На манеже и помрёт. Хорошо, если своей смертью.
Джим обернулся на говорившего. Высокий очень худой мужчина стоял в стороне, у выхода на манеж. Он был похож на аквалангиста в гидрокостюме — чёрная лайкра плотно облегала тело. Глянец фигуры служил роскошным фоном для тёмно-желтых колец, в которые свернулся среднего размера питон.
Джим опешил, но быстро нашёлся.
— Реквизит не обязательно приносить на допрос.
— Это не реквизит. Гоша такой же артист, как и все остальные. Ему даже зарплата начисляется. По расписанию у нас через пять минут выход. Он должен ощущать моё тепло. Иначе заснёт. У рептилий очень чётко работают биологические часы.
— Немой свидетель, — хмыкнул Джим.
— Гоша вам не скажет ничего нового. Все здесь онемели. А чего вы молчите? Все же знают, что и у Жорика и у Петьки врагов было, как грязи. Жорка был бабник и «звезданутый» не только на голову, но и на кое-чего ещё. Ни одной юбки не пропускал.
— Мою пропустил, — вставила клоунесса, — а ты злишься. Только Ирэн твоя сбежала не из-за Жоркиных приставаний, а из-за тебя самого. Он же, господин инспектор, этого, — она выставила палец в сторону питона, — при себе всё время держит. Даже ночью. Ну какая женщина будет терпеть в постели ползучего гада?
— Какая? Ева, например, — пошутил кто-то из артистов. Все весело засмеялись.
— Не устраивайте балагана, — воскликнул месье Де-Бюс, — артист погиб!
Все согласно закивали, стараясь придать лицам серьёзный вид. Не у всех получалась. Очевидно было, что смерть гимнаста, не очень расстроила коллектив.
— Вот именно — погиб. Петечка, между прочим, хоть и лилипут, а характер умеет показать. И вообще… Лоле он угрожал вполне полноразмерно.
— Вот отсюда поподробнее, — Джим обернулся к клоунессе.
— Тут и без подробностей всё ясно. Кинула его Лолка. Летать захотелось. И правильно. У Петьки номер так себе, а воздушный гимнаст — он завсегда — король цирка. И номер Джорджио придумал классный. Вы же сами видели. Реквизит, как мачты корабля. Он — стихия, ветер, а она маленький матросик. Юнга. Летает с паруса на парус, путается в канатах. А вы попробуйте-ка, прыгнете на качающийся канат! Как тут силу рассчитать! Она, прям, звёздочкой в небе купола блистала. А Петька? Конечно же, ревновал! Я своими ушами слышала, как они собачились. Он даже угрожал их обоих порешить. А потом себя.
— Когда вы это слышали?
— Да за полчаса до начала представления. Он к ней в гримёрку пришёл. Ну, и орал там, как Отелло какое. Я мимо проходила, всё слышала. Так и сказал: «Я убью его! И тебя тоже! Потом убью себя!». А она ему: «Начни с себя».
— Он и послушался, — ухмыльнулся тромбонист.
— Кстати, где он? — администратор обвёл притихших артистов грозным взглядом, — Как есть! Не цирк, а балаган! Никакой дисциплины.
— Так сказали же. Порешил он себя и точка.
В этот момент по доскам прохода звонко зацокали каблучки. В шапито вошла стройная молодая женщина. На ней были узкие джинсы, белая сорочка и туфли-шпильки бежевого цвета. Все было скромно, но простота эта была явно недешевой и хорошо продуманной. Посадка головы и осанка выдавали в ней статус официального лица. Она быстро осмотрелась, увидела Джима и направилась напрямую к нему.
Он, как-то по-юношески порывисто, буквально ринулся к ней навстречу. Уже приблизившись они официально пожали друг другу руки. Она наклонилась и что-то тихо сказала ему на ухо. Он кивнул и глубоко вдохнул. То ли вдыхал аромат её духов, то ли обдумывал услышанное. Она отошла и тоже села на край барьера.
— Значит так! — Джим пошёл по кругу манежа, заглядывая каждому в лицо, — свидетель подтвердил, что видел мальчика, выбегающего через служебный выход на галерею. Свидетель — ребёнок, так что вполне мог принять за мальчика и взрослого человека маленького роста. Но, давайте, по порядку. В труппе есть дети?
— Нет. Нам удалось организовать летнюю школу. Они ведь, — администратор, как будто извинялся, — с вечными переездами учатся кое-как. А тут такая удача — на время каникул школа предоставила своё помещение. Всех и отправили.
— Что ж, круг подозреваемых сужается. Если детей нет — то вопросы у меня к вам, господа малорослые артисты. Кто и когда видел чету Янчевицких в последний раз?
Все дружно молчали.
**
Вдруг за бархатом главного занавеса послышались громкие крики. Похоже, там происходила борьба. Все в зале напряглись и… Как полагается в представлении — занавес колыхнулся, откинулся в сторону, на арену вышел здоровяк-охранник. Одной рукой он держал в воздухе, как котёнка, барахтающегося маленького человечка.
— Вот. Пытался удрать. Поймал его возле машины.
Он поставил своего пленника на ноги и отпустил.
Пётр Янчевицкий явился публике во всей красоте театрального наряда. Он аккуратно оправил курточку-мундир, отряхнул белые лосины, сбив с них пыль и опилки. Закончив приводить себя в порядок, он гордо выпрямился. Весь его вид изображал независимость и величие.
— Господин Янчевицкий, вы знаете где ваша жена?
— Понятия не имею.
— Я пригласил всю труппу на манеж. А вы отправились к своей машине. Зачем?
— Хотел проверить, не собирается ли Лолка делать ноги.
— Зачем ей сбегать или уезжать?
— Как же?! Теперь ей придется вернуться в мой номер, а она не такая. Она гордая! Да я бы её и не взял назад. Предательница!
— Больно ей надо к тебе возвращаться. Что ты из себя воображаешь? Тоже мне, — не унималась клоунесса, — пуп земли. Она одна и без Жорика могла бы этот номер делать. Ты лучше сразу признайся — угробил девку?
— Машину проверили? — спросил Джим охранника.
— А как же! И заднее сидение, и багажник.
— Да у нас тут полно мест, куда тело можно спрятать. Тем более, такое маленькое. Вон — хоть в Гошкин сундук, хоть в реквизит фокусника. Там сплошные зеркала и потайные дверцы, — подсказал кто-то.
— Достаточно. Я все понял, — Джим повернулся к Эйлин, — Ты запротоколировала опрос свидетелей.
— Да. Записала на диктофон.
— Что ж, Господин Янчевицкий, я арестовываю вас по подозрению в причастности к исчезновению вашей жены и гибели мистера Джорджио Мирели, а также за попытку побега.
* * *
Джим галантно сделал шаг в сторону, пропуская Эйлин вперед. Лёгкая волна её духов как будто коснулась его щеки.
— Хотел спросить: как ты догадалась, что девочка увидела ребёнка, а не урода какого-нибудь?
— Я попросила её показать, где она стояла и…, ты не поверишь. Это было единственное прямое зеркало.
Он задумался.
— Странная всё-таки у них жизнь. Вся в круге диаметром 13 метров.
— Откуда ты знаешь, что 13?
— В Гугле посмотрел.
— Тесновато. Я бы так не смогла. Вот, — она сложила указательный палец и мизинец, подняла их вверх — посмотри. Ты часто их так складываешь? Я имею ввиду в ежедневной жизни?
— Нет. Нечасто. А почему ты спросила?
— Не знаю. Просто подумала. Они — как пальцы одной руки — вроде бы вместе, а каждый сам по себе. Зажаты этим кругом — родятся в нём, женятся, умирают… Вроде бы и одна семья, но ведь, все не так, как кажется… Тесно им на этом пятачке, и страсти их душат, можно сказать, вселенские. Взять этого Петечку. Ты обратил внимание, как он стоял? Наполеон, не меньше. Ножка вперёд, ручка на груди в полѐ сюртучка спрятана. Треуголки только не хватает.
— Ну, он действительно себя считает тамошним императором. Старожил. Цирковой в третьем поколении, — согласился Джим.
— По твоему мнению, это он ослабил карабин трапеции?
— Эйлин, я не имею права на собственное мнение. Мне по долгу службы голова дана только для того, чтобы анализировать и сопоставлять.
— Но ты уже считаешь его виновным.
— Ничего я не считаю. Просто со слов свидетелей складывается впечатление, что он был злобным и ревнивым тираном. Вполне мог отомстить гимнасту за то, что тот увел у него жену. Тем более, что увёл он её не только в постель. Он же Петру и номер испортил. Это же ужас ужасный. Ты же слышала. Бонапарт наш сам сказал: «Жену можно новую найти, а вот партнёршу в номер — это тебе не кот чихнул» Ничего. Артист ‒ везде артист. Камеры в Вормвуд Скрабс* поменьше манежа будут, но все равно. Уверен, он там не пропадёт.
— Джим! — она вдруг резко повернулась к нему, — Почему ты такой злой?
— Я не злой. Я работу свою делаю. Это тебе — адвокату нужно каждому придурку в голову влезать и придумать всякие там отмазки, чтобы разжалобить присяжных. А мне это не к чему. Принеси заключение технической экспертизы, где будет чёрным по белому написано — обрыв трапеции произошёл естественным путём, а не потому, что шпингалет был подпилен, или болт не докручен, или в результате ещё какого-то вредительства — так я завтра этого Наполеона и отпущу.
— А ты не думал, что вредительство могло и быть, но совершил его кто-то другой?
— Кто?
— Моя работа заключается в доказательстве того, что не Пётр, а твоя в том, чтобы найти настоящего преступника.
За разговором они дошли до парковки.
— Тебя подвезти? — Джим гостеприимно распахнул перед ней пассажирскую дверь.
— Спасибо, я на своей, — она сделала шаг в сторону, но остановилась, — Всё-таки цирк — есть цирк. И костюмчик юнги на Лоле так ладно сидит. Ты обратил внимание, как эффектно она спустилась по канату из-под купола? Как будто рассчитала тот самый момент, когда на Петра будут надевать наручники.
— Которые, кстати, оказались ему велики, — ухмыльнулся Джим, — Ни дать, ни взять: мини-Гудини, фигов.
— Мне это показалось символичным, — Эйлин положила руку на плечо инспектора и наклонилась почти вплотную. Снова пахнуло её духами, — Помни, Джим, «Невиновен, пока не доказано обратное».
*
На другом конце парковки около автобусной остановки Марта, прижимая подаренный ей шарик, скакала на одной ножке, а ее мать равнодушно сверяла часы с таблицей расписания.
— Мама, мамочка! — Девочка вдруг остановилась, — Я вспомнила! Та тетя-полицейская спрашивала, во что был одет мальчик из зеркала. Как же я сразу не вспомнила! На нём же был матросский костюмчик!
__________
*Тюрьма для мужчин, осужденных по категории «В» (тяжкое преступление без угрозы для общества). Находится на Дю Кейн-роуд на западе Лондона.
