Глава 3
Прошла неделя с моего приезда в Ямгород. За это время мы успели с Таней забрать фотографии, правда ещё не поместили их в рамки, зато присмотрели удачные места для размещения снимков в конференц-зале. Решено было часть повесить на стены между портретами именитых деятелей медицины, а остальные поставить на мольберты так, чтобы они не мешали перемещениям гостей.
Про выполненные мной инъекции я уже рассказывал.
По графику два через два с утра до вечера я нахваливал кошачью «Мурню», убеждая себя и окружающих, что новый корм сделан из экологически чистых ингредиентов и даже содержит в составе заявленное изготовителем мясо ягнёнка. Наверное, именно в этих словах и заключалась основная «Мурня».
— Ваша киска сама приведёт вас в зоомагазин за добавкой! — надрывался я на весь этаж.
Торговый комплекс находился в конце живописного бульвара, усаженного каштанами. Подниматься на любой этаж надлежало по лестнице, эскалаторов не допускала архитектура. Лестница была одна, зато широкая и нарядная. Стоило бы даже сказать — парадная. Высокие ступени были устланы красной ковровой дорожкой, ведь само здание некогда служило летним пристанищем кого-то из российской знати. Так, или почти так, рассказывала Таня. Не исключено, что рассказывала она совсем по-другому, но запомнил я именно так.
Одно бесспорно: здание красивое. С колоннадой, цветными витражами на окнах и балюстрадой на широком балконе. Углы отделаны рустовкой, а двери обрамлены волютой. Тут я точно мог напортачить, передавая Танины слова. Она говорила, что помнила это всё с уроков краеведения: тогда никакого торгового комплекса тут не было и в помине. А что было? Гибнущее здание с остатками прежнего достоинства на облупившемся фасаде.
Думал ли ямгородский архитектурный красавчик, что в нём перестанут проживать благородные особы, что его золочёное нутро откроется не для посетителей музея, а для желающих набить пакеты снедью и брендовыми тряпками, что двадцатитрёхлетний парень не слишком приятным голосом будет предлагать здесь кошачий корм? Теперь этот дом — культурное наследие, набитое современной требухой. И ягнёнком в сливочном соусе.
Несколько раз мне звонила тётя Люся, спрашивала, как обустроился, хорошо ли кушаю и согласен ли я, что Танечка — на редкость милая девочка. Я отчитывался по полной программе: рассказывал о съёмной квартире и нехитрой работе, подтверждал, что Танечка — девочка на редкость милая, передавал приветы дяде Косте, и на этом мы прощались.
А сегодня у меня выходной. С этого я начал свой рассказ, но отвлёкся на историю знакомства с Таней. Кажется, даже наболтал кое-чего лишнего, но вы вряд ли растреплете это всем подряд.
Стиральная машина в съёмной квартире только выглядела пристойно. Чудеса начались при более близком знакомстве. После нажатия кнопки «Пуск» автоматика поприветствовала меня весёлой трелью и ободряющим подмигиванием: «Не робей, парень, тащи шмотьё, на раз-два всё перестираю». Я, доверчивый, положил бельё внутрь, захлопнул дверцу. Подмигивание стало смахивать на нервный тик, а потом недавняя приветливая прачка превратилась в медиума. Словно открыв третий, четвёртый, пятый, десятый глаз, она заморгала всеми огнями на панели, заполняясь при этом водой и пофыркивая гофрированным шлангом, который я чуть не забыл поместить в ванну. Иначе к неудавшейся стирке прибавился бы ещё и потоп.
Что стирка не удалась, я узнал позже. Часа через три. Всё это время старательная стиралка (стирательная старалка? — как ни назови, толку не прибавится!) что-то болтала в мыле. Вероятнее всего, она делала гоголь-моголь, взбивала сливки, готовила состав для бритья — в общем, занималась чем угодно, только не стирала. Пены внутри было много, она даже норовила вылезти через дверцу наружу, машинка пыхтела, но, судя по звукам, ни разу не крутанула барабан.[U1] Возвращать бельё грязным не позволяла ей стирально-машиночья гордость, посему дверцу она заблокировала намертво, будто сомкнувшая челюсти собака, схватившая с верёвки брюки. Перетягивалки с этой собакой — стиральной машинкой — продолжались долго, но челюсти блокировки оказались сильнее (честь и хвала неведомым рабочим-сборщикам, эту функцию они вдолбили своей подопечной на века!)
На втором часу лениво[U2], словно сытый посетитель ресторана, проводящий круговыми движениями языка ревизию во рту с целью поиска застрявших частиц пищи, машинка-таки соизволила провернуть в пене мои вещи — один или два раза. Замок тренькнул, [U3] «пёс» разжал челюсти: брюки теперь мои. Но нужны ли они мне, пожёванные собакой? Машинкой… Обеими, короче.
Я все три часа проходил, обмотанный банным полотенцем. А что? У меня выходной, никуда не собираюсь. Все вещи в стирке. Хоть голым могу ходить. Вот, похоже, и придётся теперь — голым. Ни одной сухой шмотки в доме не осталось.
Звонить Тане я постеснялся. Знаю, что она скажет:
— Арсенька, дождался бы завтрашнего дня, я вернулась бы с рабочей смены, и мы всё перестирали бы.
Кто ж знал, что машинка с прибабахом? Впервые решил воспользоваться и вот — на тебе!
Ничего, я взрослый парень, в конце концов!
Не страшно. Лето. Жарища. Мокрые шорты и футболка отлично освежат меня в запланированном путешествии: пойду поищу, есть ли в Ямгороде прачечная.
Я забросил в сумку мыльный комок. Сам я тоже был весь склизкий и мылкий, от невыполосканного порошка зазудело в нескольких местах одновременно и страшно хотелось чихать, но, повторюсь, я — взрослый самостоятельный парень. У взрослых парней не зудит и взрослые парни не чихают! [U4] Точка. Тётя бы мной сейчас гордилась.
Сумку перебросил через плечо. Увесистая, зараза! Ещё бы — один комплект мокрого постельного белья тянет на несколько кило! А к этому прибавьте джинсы, рубашку, пару футболок, ну и в качестве довеска — исподнее. Так и слышу, как кто-то ехидно заметит: на фига ты, взрослый и самостоятельный парень, одномоментно всё это в стиралку напихал? Сами бы попробовали быть взрослыми и самостоятельными в 23 года!
Ещё кто-нибудь может поиздеваться: автомеханик, а стиралку починить слабó! Что я на это отвечу? Если боги решат наказать вас пострашнее, они пошлют вам такого автомеханика, как я, но не настолько честного и лишённого способности к самокритике.
Я вышел на лестницу, одной рукой повернул ключ в замке, другой на ходу вбил в поисковик телефона: «Ямгород. Прачечная».
По лестнице поднимался молодой парень в ботинках песочного цвета, модно изорванных джинсах и кремовой рубашке с коротким рукавом. Шёл он грузно, хоть и не был толстым, перешагивал через две ступени, тяжело ставил ногу и зачем-то придавливал ладонью колено после каждого шага. Хотелось сказать ему: «Эй, полегче, ступени — это не куски хлеба в тостере, авось не повыпрыгивают, если не придавишь!»
— Эй, — я всё-таки окликнул его, но фразу произнёс другую.
Воистину, если судьба хочет нас с кем-то познакомить, она сделает это. Так я начал свой рассказ.
Парень обернулся. Против окна, залитого солнцем, мне было сложно разглядеть черты его лица.
— Не подскажешь, в Ямгороде есть прачечная? — Я кинул беглый взгляд на экран телефона: там по-прежнему шла загрузка данных.
— Прачечная? — Он изумился и спустился вниз на пару ступенек: обычно спустился, без всяких дополнительных упражнений. — Честно говоря, не знаю, остались ли вообще в мире прачечные…
— В иностранных фильмах показывают. Значит, в мире ещё остались.
— А что, постирать негде?
Я встряхнул сумку. Она заметно оттянула мне плечо. Мокрый рукав футболки неприятно заелозил под ремнём.
— Да вот… Накопилось… А машинка сломалась…
— Заноси ко мне. Квартира 94.
— Неловко…
— Неловкость — признак недоверия, — кивнул он, — и то правда, нечего первому встречному свои трусы доверять.
Мода у них, что ли, такая в Ямгороде: при первой встрече про трусы говорить?
— Если не найдёшь прачечную, приноси.
— Спасибо.
Я снова глянул на экран. Интернета в подъезде дождаться не проще, чем трамвая. Парень ушагал ещё на пролёт вверх и свесился через перила.
— Сосед!
— А?
— Совет!
— Чего?
— Совет дам…
— А-а-а… — а то я уж было подумал, что он так и будет мне выдавать по одному слову — в рифму.
Теперь я мог разглядеть его лицо — но вверх ногами. И плевать, что у лиц не бывает ног. Круглое, добродушное лицо с глубокой ямочкой на подбородке, зато без ямочек на щеках — видимо, они со щёк обе уехали на подбородок. Кажется, я видел его в подъезде пару раз, но память на лица у меня аховая.
— Валяй, — я согласился на соседский совет.
— Ты бы сначала узнал, есть ли в городе прачечная, а потом тащил с собой набитую сумку.
— Сумку? — Я застыл от собственной глупости и, натянуто рассмеявшись, решил соврать, — Нет, в сумке не бельё, там…
— Да по фигу, что там. Бывай! — он махнул мне рукой, а я некоторое время ещё слышал его тяжёлую поступь.
«Возможно, вы искали: Ямгород, справочная», — уточнил телефон, соизволив завершить загрузку.
М-да, справочная в Ямгороде есть. А вот прачечной, похоже, нет. Странно, что это слово есть в моей голове, если даже интернет-поисковик его забраковал. Прачечная. Ещё бы видеопрокат запросил.
Вечером я впервые решился позвонить в квартиру номер 94 дома номер 65 по улице Вишнева. Иногда с маленькой горстки бытовой химии начинается большая стирка или… большие странности.
Дверь мне открыл невысокий парень в майке и тренировочных штанах с белыми лампасами. В руках он держал банку с пивом, которую тут же открыл, обильно оросив себя и меня вырвавшейся на свободу пеной.
Сегодня у меня не день, а просто пенная вечеринка!
— Пардон, — слово прозвучало как отрыжка.
Мои тапки — не обуваться же в уличное при походе к соседу! — тоже придётся постирать: увы, они тряпочные и теперь провоняют пивом.
Память у меня на лица отвратительная, это я уже говорил, но передо мной однозначно был не тот человек, от которого я несколькими часами ранее получил приглашение. Наверное, брат.
— Ещё пиваса принёс? — незнакомец выхватил у меня из рук сумку, одновременно пытаясь удержать открытую банку и расстегнуть молнию, чтобы проверить содержимое. И то и другое удавалось плохо. Банка в конечном итоге рухнула на пол, снова обдав нас обоих алкогольным содержимым. Парень махнул рукой и, наконец, заглянул в мою сумку. Не знаю, почему я его не останавливал.
— Тут одни шмотки, — разочарованно протянул он и отшвырнул сумку куда пришлось. Слава богу, «пришлось» не в пивную лужу. Незнакомец поднял банку, потряс, удостоверяясь, что не всё вытекло, хлебнул, бросил на меня укоризненный взгляд, рыгнул и нетвёрдой походкой удалился по коридору.
— Эй, — я окликнул наугад. Гомон в квартире стоял необыкновенный, отовсюду слышался смех и звон бутылок. Не думаю, что кто-то обратил внимание на мой зов.
За одной из дверей, вероятно, была кухня. Там мыли посуду и звучали на разные лады женские голоса, резковатые и нетрезвые.
Две двери по пути. Я открыл одну: белый унитаз. Покосившийся навесной бачок снабжён длинной верёвкой. Казалось, что это не бачок унитаза, а ведро в сауне — дёрнешь за верёвку и получишь ушат ледяной воды на темя. На полу валялся ёршик и держатель для туалетной бумаги. Как дорога, вымощенная жёлтым кирпичом, вился по кафелю серпантин сорвавшегося рулона.
В ванной тоже царил беспорядок. Горел свет. На зеркале — белые брызги, на полочке — открытый тюбик, измазанный зубной пастой, словно густой вязкой слюной. Ещё один, туго свёрнутый, валялся на полу. На краю ванны покоились выстроенные в ряд крышечки от тюбиков — гораздо больше двух. Даже больше десяти. Точнее при беглом осмотре не сосчитать. Сама же помывочная чаша[U5] была забросана[U6] зубными щётками — разноцветными, с жёсткой щетиной, с мягкой, для труднодоступных мест и для мест «лезь не хочу». Горками, крест-накрест, порознь. Создавалось ощущение, что для каждого зуба всякий обитатель этой квартиры брал новую щётку, пользовался один раз и бросал, надеясь, вероятно, что они когда-нибудь утекут в сливное отверстие.
Стиральная машина стояла здесь же. Серый шнур со штепселем был брошен сверху и нависал над панелью наискось, как кокетливая чёлочка. Я поискал глазами розетку. Вот она, на уровне пояса, чуть влево. Длины шнура как раз хватит. Если включить электробритву или, например, фен, удобно смотреться в зеркало. Хорошее место для розетки, грамотное.
Всё же включать без спроса чужую технику я не решился. Хватит, с одной недоделанной уже связался, потом полдня провозился в мыле — собственном и натёкшем с плохо стиранных вещей.
Я вышел из ванной. За неплотно затворённой створкой, ведущей на кухню, слышался девичий разговор. Громкий. И столь же шумный вылетал оттуда запах пива. Должно быть, девчонкам отдыхалось зачётно. Некоторое время я прислушивался к разговору: вдруг послышится мужской голос, тогда можно заглянуть, проверить, нет ли там круглолицего с ямочкой.
— А я замуж вышла, — слышалась заплетающаяся, подвыпившая речь, — и фамилию сменила!
— Точно! — подхватил ещё один, пленённый пивной поволокой голос. — Я тоже хотела сменить!
— Фамилию?
— Ёршик в туалете.
— Дура ты, — голос, услышанный мною первым, обиделся.
Заходить за дверь комнаты, где скрылся парень, обливший меня пенным алкоголем, не хотелось. Хотя вероятнее всего сосед, которого я ищу, именно там, в дружной компании. Вон как у них интересно, судя по звукам: смотрят футбол, болеют за команду, кажется, опять уронили пиво или просто толкнули кого-то под локоть («Осторожнее нельзя?»). А этот, в лампасных трениках, опять рыгнул («Ну хорош, Колян, задрал!»). И грохот перепалки, грозившей перерасти в драку, если бы не вовремя забитый «нашими» гол. Перепалка перешла в братания, бурные объятия и жестяной хруст чоканья банками — за победу.
Я ещё потоптался в коридоре, окутываясь парами пива, женских сплетен и мужского счастья.
Стена увешана разномастными куртками — по сезону и нет. А напротив — ещё одна дверь. Опять по правую руку. Видимо, двери по правую руку — особая фишка квартиры номер 94. Или они во всех квартирах по правую руку от входа? Не обращал внимания.
Я постучал. Мне предложили войти. Негромко, но я услышал.
Круглолицый сидел посреди крохотной комнатки, вмещавшей только узкую тахту, заваленную журналами о машинах и девочках, и вращающийся низкий табурет. К табурету обрывком плетёной полиэтиленовой верёвки для мягкости была привязана синтепоновая подушка без наволочки.
— Сосед? — Круглолицый сделал несколько оборотов на табурете, и, казалось, он только этим и занимался. На нём были прежние джинсы. Босые ступни отбивали неслышный такт, недавняя футболка валялась поверх журналов на тахте.
Он улыбнулся, и улыбка на широком лице могла бы заполнить всё малое пространство крохотной комнатёнки. От стены до стены. А крутанись он при этом — так и очертить комнату по периметру.
— Стирать?
— Ещё немного, и я начну думать, что ты говоришь только двусложные слова на букву «с».
— Ты слышал от меня и другие слов. — Он смахнул широким жестом все журналы с тахты, футболку выудил двумя пальцами из-под завала и надел на себя, затем театральным жестом предложил мне присаживаться, выкрикнув «Вэллком!». — Слога два, но первая буква не «эс», — добавил он, снижая градус патетики.
В углу высились три башни из книг, каждая примерно мне по грудь высотой: Достоевский, Толстой, Чехов — целыми собраниями сочинений; Ремарк, Дюма, Пикуль — разрозненные отдельные тома.
— Бабушкины книги. — Хозяин проследил за моим взглядом. — Кое-что я читал.
Он добавил это настолько важным тоном, словно низкая степень его начитанности могла отпугнуть меня от стирки.
— Теперь это подставки для посуды, — тут же рассмеялся круглолицый, взял с томика Булгакова плоскую тарелку, слизнул с неё крошки, и вернул на место.
— Кто все эти люди, твои родственники? — спросил я, кивнув в сторону коридора. Я плотно притворил за собой дверь. В комнате круглолицего было тихо и свежо, словно хозяин повесил табличку: «Запаху пива вход воспрещён», и тот почему-то послушался письменных указаний.
Окно было занавешено тяжёлой пыльной зелёной портьерой, в нескольких местах сорвавшейся с карниза. Форточка приоткрыта, но шум улицы казался беззвучием, по сравнению с отрыжкой Коляна.
— Нет, — круглолицый помотал головой, — точно не родственники. Я из них, честно говоря, никого не знаю. Да ты садись. — Он похлопал ладонью по тахте, обозначая место, куда мне надлежало сесть, а потом протянул пятерню мне. — Меня Мишей зовут.
Я рассмотрел, что в языке его болтается серебристый шарик.
«Наверное, звукам его голоса приходилось, прежде чем вылететь на свободу, огибать металлическую серёжку или прыгать через неё, как на уроке физкультуры, — подумалось мне. — Нет, тогда бы слышались дефекты речи, звуки появлялись бы запыхавшимися и усталыми, а часть терялась бы, проваливалась обратно, так и не сдав зачёта по прыжкам. А речь у этого Миши нормальная, без нарушений».
Я сел и с тупым упорством повторил вопрос.
— Так кто эти люди? — Будто к стирке это могло иметь какое-то отношение!
Миша погонял туда-сюда шарик, на тонкой ножке угнездившийся в мякоти языка, и пожал плечами, подыскивая слово.
— Гости… наверное.
— Наверное, гости, — пробормотал я, решив не вдаваться в подробности. — Постирать-то можно?
— Да, конечно, — Миша опять улыбнулся, широко и радостно, словно стирать для меня было его заветной мечтой. — Давай вещи.
Это предложение меня смутило.
— Я сам закину.
— Как хочешь. Пойдём, провожу в ванную. Ждать будешь или позже зайдёшь? — уточнил он, уже выбирая подходящий режим.
— Позже зайду. — Мне не хотелось оставаться в квартире с «наверное гостями». Вещи оставлять тоже стрёмно, но не вырывать же их из машины: дважды за день — это уж чересчур! Так недолго снискать славу современного Дон Кихота, только воюющего не с мельницами, а с дамскими помощницами [U7] по части стирки. — Зачем здесь столько щёток?
— Гости оставляют, а я в мешок складываю. Видно, сегодня кто-то мой мешок по пьяни распотрошил.
Миша довёл меня до порога, протянул руку и сказал:
— Если что, не пугайся, ладно?
Я кивнул. Когда не знаешь людей, обитающих в твоей квартире, лучше предостерегать всех и от всего. Или это не его квартира? Он и сам тут «наверное гость»?
— Я тебе непременно все вещи верну.
Я снова недоумённо кивнул, прикидывая, с чем из пожитков не жалко расстаться. Без привычной одежды обходиться будет нелегко, но кое-что из оставленного мне особо дорого.
— Футболку со слоном верни обязательно. Тёткин подарок.
— Всё верну, — повторил Миша твёрдо. — Может, не сразу, если что. Но непременно верну всё.
И он закрыл дверь. Я постоял, прокручивая в голове странный диалог, кинул взгляд на часы — пора ужинать. Зайду часиков в десять, может, и поздновато для визитов к соседям, но, думаю, моим вещам безопаснее будет вернуться ко мне сегодня же.
Около десяти часов я влез в шлёпанцы и снова крайне по-домашнему (футболка-шорты) отправился на четвёртый этаж, заткнув уши наушниками и вперив взгляд в экран телефона. А что? Пусть себе продолжается фильм. Подвисает немного в подъезде, но это не беда.
Я поднял глаза, когда ступени под ногами кончились. Перила под рукой оборвались, сменившись ограждением площадки пятого этажа. Я проскакал взглядом по железным перекладинам лестницы, ведущей на чердак, обозрел запертый на замок люк. Несколько секунд мне потребовалось, чтобы переключиться с киношного вымысла на реальность.
— Тьфу, этаж проскочил…
Я спустился на один пролёт вниз, позвонил в угловую квартиру. Мне открыла девчушка лет десяти—одиннадцати, гладко причёсанная и одетая в аккуратное, но явно домашнее платьице. В руке она держала учебник литературы, зажав пальцем нужную страницу. Ещё одна «наверное гостья»?
— Вам кого, дяденька?
В квартире было тихо. Пахло котлетами, а не пивом.
— Мне Мишу.
— Мишу? — Она приподняла брови, заглянула в учебник, — Семьдесят вторая, — озвучила номер страницы, чтобы лучше запомнить, и вынула палец. — Мы живём втроём: я, папа и мама. Миши среди нас нет.
— А гости? Разошлись уже?
— Ой, вы только маме не говорите! — перепугалась школьница. — Она не разрешает девчонок приводить. Все уже по домам пошли. А уроки я почти доделала. Пюре приготовила, картофельное, — отчитывалась она, — и котлеты жарю. Попутно стихи учу. Скоро спать лягу. Родители мои поздно с работы приходят. Ой, забыла, семьдесят вторая была? — спохватилась девчушка.
— Девяносто четвёртая, — ответил я своим мыслям, предполагая, что ошибся дверью и оглянулся на квартиру напротив. Так и есть, это не четвёртый этаж, а третий.
— Дяденька, зачем вы меня обманули? На девяносто четвертой странице Лермонтов, мы его ещё не проходили.
Она захлопнула дверь, а я снова пошёл вверх по лестнице. Телефон отправил в карман — а нечего меня отвлекать!
Что за…? Снова перекладины железной лестницы, люк на чердак и ограждение площадки пятого этажа. Квартиры под номерами 97, 98, 99, 100.
Снова вниз. Да что ж такое? Квартиры — 89, 90, 91, 92. Третий этаж.
Снова вверх. Люк и оборванные перила. Пятый этаж.
— Эй, что за шутки? Где мои шмотки? — заорал я на весь подъезд и тихо, едва не заплакав, спросил неизвестно у кого, — Где четвёртый этаж?
